25.01.2008

 

О.М. Медушевская

 

ЭМПИРИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ИСТОРИЧЕСКОГО МИРА

 

Ключевое для данной работы понятие исторического мира выступает как синоним человеческого мира, мира homo sapiens. Другие известные нам уровни Универсума - фундаментальная физическая реальность (в широком смысле - неорганической природы) и мир биологический (органическая природа с ее уровнем биологической реальности, биосферы) - имеют эволюцию, но не историю. Мир органической живой природы - это мир существ, способных к чувственному восприятию реальности, но неспособных к фиксации этого восприятия иначе, нежели в своей живой памяти, и потому для них невозможен взгляд на себя со стороны, невозможно создание собственной истории.

Главное отличительное свойство человеческого мышления - способность целенаправленно создавать продукт в виде материального образа и осуществлять опосредованный информационный обмен с себе подобными, что и создает возможность взгляда со стороны и, следовательно, создания собственной истории. Назвать рукотворную реальность человеческой или назвать ее исторической в категориях данного подхода синонимично. Эмпирическая реальность человеческого мира имеет свою структуру и свою эволюцию. Это и есть макрообъект истории в широком смысле - он изучается наукой истории в своем глобальном единстве синхронного функционирования или в его эволюционном развитии в ходе исторического процесса. Эмпирическая реальность исторического мира как понятие, в отличие от понятий физической реальности в фундаментальной физике, - ново. Необходимо поэтому раскрыть и привести теоретические основания смысла этого понятия. Сделать это необходимо, в частности, потому, что не будучи определен общим понятием макрообъект истории не воспринимается философией науки как реальный объект наблюдения. Сложившаяся под влиянием открытий в фундаментальных физических науках картина мира не включает человеческий мир как часть Универсума со своей особой эмпирической реальностью. Это в свою очередь выступает непреодолимым препятствием для равноправного диалога гуманитариев с представителями других областей научного знания и, следовательно, ограничивает возможности философии науки в целом.

Затруднения, возникающие неоднократно при попытках рассуждать о человеческом историческом мире с позиций фундаментальных концепций физического мира, равно как и попытки распространить на физический мир понятия повседневного человеческого опыта, - эти затруднения следует рассматривать как классическую ситуацию познавательной апории. Апория - античное определение, применимое к познавательной ситуации, в которой невозможность решить конкретную проблему зависит не от несовершенства данных или даже логики исследования. Эта невозможность указывает на необходимость выхода на иной уровень познания, по сути - смены познавательной парадигмы, требует нахождения более общих понятий, в рамках которых конкретные расхождения выступают как различные проявления общего порядка вещей.

Философия новейшего времени уже в начале ХХ в. ясно обозначила апорию несоизмеримости - невозможность применения категорий, выработанных науками о неорганической и органической природе, к человеческому миру. Неокантианская философия на этом основании выдвинула тезис о неприменимости методов эмпирической науки к истории, необходимость особой науки о духе. Альтернативный выход из ситуации познавательной апории предлагает феноменологический подход, развивая прежде всего обращение к проблематике философии истории и разработку принципов теории и методологии истории. Была объяснена суть, природа несостоятельности доктрины О. Конта, пытавшегося применить к человеческому миру категории неорганической («социальная физика») или органической (биологическая психология) природы. Эти категории не охватывают человеческое сознание: «При изучении человеческой жизни, которую он хотел без остатка объяснить действием механических процессов, Конт натолкнулся на человеческое сознание» (Лаппо‑Данилевский А.С. Основные принципы социологической доктрины О. Конта. М., 1902. С. 96).

Между тем, именно человеческое сознание создает новую структуру эмпирической реальности и, в свою очередь, возникает возможность изучать это сознание опосредованно - через созданные им материальные образы, и история может развиваться как эмпирическая наука. Человеческое сознание («психика» в широком смысле) создает реализованный продукт, который историк изучает как источник своей информации. Его исследовательский путь логичен: он движется от материального образа к интерпретации содержания (методология источниковедения), и далее конструирует историческую реальность, проявившую себя возникновением культурного феномена (Лаппо‑Данилевский А.С. Методология истории. СПб., 1910-1913. 2 вып.).

Для конструктивного диалога с фундаментальными науками необходимо удостовериться, что философские постулаты науки истории сопоставимы с ключевыми понятиями философии науки вообще. Главным из них является приоритет наблюдения, чувственного восприятия как неотъемлемого компонента исследовательской деятельности. Размышляя о главных принципах науки, остающихся незыблемыми «со времен Галилея», философ науки утверждает: «Во-первых, мышление само по себе никогда не приводит ни к каким знаниям о внешних объектах. Исходным пунктом всех исследований служит чувственное восприятие. Истинность теоретического мышления постигается исключительно за счет связи его со всей суммой данных чувственного опыта» (Эйнштейн А. Физика, философия и научный прогресс // Эйнштейн А. Собр. науч. тр.: в 4 т. М., 1967. Т. 4. С. 320). Для исторического сообщества, следовательно, вопрос о формировании фундаментальных понятий об истории как эмпирической науке, науке наблюдения, представляется ключевым. Вопрос состоит в том, когда и каким образом это представление появилось в сообществе, как оно постепенно стало оттеснять традиционные псевдонаучные представления. Необходимо обращение к истории нашей науки: в этом подходе мы сближаемся с актуальными взглядами на роль истории науки. Философия науки немыслима вне истории науки, ибо становление фундаментальных понятий имеет свою эволюцию, которую нельзя не учитывать. Без истории науки «невозможно рассматривать происхождение фундаментальных понятий» - утверждает А. Эйнштейн и разъясняет, почему это необходимо: определения, которые ученые употребляют, со временем трансформируются и возникает неоднозначность в их интерпретации: «Эту неоднозначность историк пытается преодолеть, сравнивая тексты, пытаясь принять во внимание общую картину культурного уровня рассматриваемой эпохи, воссозданную по литературе. Ученый в настоящее время получает подготовку иную, чем историк, поэтому он не может или не хочет выработать свою собственную точку зрения по вопросам происхождения фундаментальных понятий...» (Эйнштейн А. Предисловие к книге Макса Дженнера «Понятие пространства» // Там же. С. 355). В этом смысле, продолжает философ науки, «происхождение или истоки понятий выступают как задача истории... Нам лишь редко удается встретить человека, обладающего филологической и исторической подготовкой, необходимой для критического истолкования и сравнения источников и материалов, относящихся к нескольким столетиям и способностью в то же время оценить значение рассмотренных им концепций для науки в целом» (Там же. С. 345). В рамках такого подхода можно лучше понять обращение к фундаментальным понятиям философии и методологии науки истории в их историческом развитии. Нам важно прежде всего становление в истории понимания ее как эмпирического знания.

В этом отношении вехой в развитии науки истории становится позиция И.Г. Дройзена, в классическом труде которого впервые встречается уверенное утверждение: история - эмпирическая наука; она изучает материалы (Дройзен И.Г. Историка. СПб., 2004). Конечно, методолог середины XIX века еще не может определить структуру этой реальности в теоретических понятиях. Но он делает важный шаг: эта реальность однородна в том смысле, что она представлена материальными объектами. И, следовательно, может изучаться историком с позиции наблюдения. В своей классификации источников исторического знания Дройзен стремится подойти к другой важной методологической научной проблеме. Это проблема изучаемого исследователем внешнего (по отношению к нему) мира и воздействия самого наблюдателя на эту независимую от него среду.

Данный подход продолжен и развит в другом классическом труде по методологии истории - Э. Бернгейма. Конкретизируя идею о том, что история изучает материальные объекты, ученый использует в данном смысле понятие «источниковые материалы» (Quellenmaterial) (Bernheim E. Lehrbuch der historischen Methode. Leipzig, 1894. S. 184). Нахождение и изучение этих «материалов» - особая часть философии и методологии истории, здесь приведено понятие источниковедения (эвристики). Рассматривая далее средства, помогающие изучению материалов (Hilfsmittel), Бернгейм выделяет те, которые явно обращены к изучению специфически материального образа объектов: филология, эпиграфика, дипломатика, нумизматика, сфрагистика, геральдика (также названа генеалогия), и также средства, которые помогают установить пространственно-временные параметры этих объектов в историческом мире. Это - хронология и география. Утверждая, таким образом, область наблюдения историка по отношению к изучаемым им объектам, ученый делает шаг в направлении общей проблематики философии науки: наблюдаемые объекты он различает по отношению к независимому от них исследователю: одни материалы есть просто фрагменты прошлой реальности, ее «остатки» (Überreste), и здесь важно лишь не ошибиться с установлением их пространственно-временных параметров («подлинность» по отношению к изучаемой эпохе); другие (Tradition) сами по себе уже есть результат первичных наблюдений, их «свидетельство», и здесь важно установить качество этих первичных наблюдений и свидетельств (проблема достоверности). Так постепенно обрисовывается, применительно к конкретному историческому методу, более общая проблема философии познания - отношения наблюдателя-исследователя к независимо от него сложившейся исторической реальности.

Важно было далее понять, что материалы, которые изучает наука история, однородны в том смысле, что они являются фрагментами, материальными объектами реальности. Эта реальность по отношению к наблюдателю-историку (при всей своей внутренней сложности) выступает как внешняя: все его материалы есть «остатки» исторической реальности. Этот вопрос вызвал дискуссию на секции Международного конгресса историков в Берлине в 1908 г., когда датский историк и методолог истории Эрслев подверг критике классификацию источников Э. Бернгейма и заявил, что даже если историческая хроника есть свидетельство, она в то же время прежде всего есть остаток той реальности, в которой создана. Для состояния ученого сообщества начала прошлого века это был важный знак в сторону научной истории. Академик А.С. Лаппо-Данилевский в своем докладе Академии наук о Международном конгрессе не упустил возможность сообщить об этом Российскому академическому сообществу. Напомним, что сам А.С. Лаппо-Данилевский теоретически обосновал однородность исторической реальности как объекта науки и раскрыл ее структурную целостность.

Эта реальность состоит из материальных объектов - реализованных продуктов (творений) целенаправленного человеческого мышления, они выступают как источники информации об этой реальности. Начиная с «материального образа» историк далее проводит интерпретацию неявного содержательного информационного ресурса источника. Интерпретационный алгоритм призван уберечь историка от смешения смысла объекта «самого по себе существующего», от привнесения в него идей, присущих интерпретатору. Такое смешение приводит, как известно, к утрате логики, конфликту интерпретаций и уводит исследователя от науки в псевдонаучный круг (Об этом: Рикер П. Конфликт интерпретаций: Очерки о герменевтике. М., 2002).

Следует вновь обратиться к проблеме независимости изучаемого мира реальности по отношению к наблюдателю-исследователю. В фундаментальных науках о природе эта проблема приоритетна. Она выступает как философский постулат, исходный пункт мировоззрения ученого. Аксиоматическое убеждение «в существовании внешнего мира, независимого от воспринимающего субъекта, лежит в основе всего естествознания», утверждает философ науки и продолжает: «Но так как чувственное восприятие дает информацию о внешнем мире как о физической реальности опосредованно, мы можем охватить последнюю лишь путем рассуждения» (Эйнштейн А. Влияние Максвелла на развитие представлений о физической реальности // Эйнштейн А. Собр. науч. тр.: в 4 т. М., 1967. Т. 4. С. 136).

При недостаточной разграниченности познавательных методов (особенно на ранних стадиях развития науки) вполне может возникнуть познавательная логико-гносеологическая патология, как ее определяет современный методолог и историк физического знания. Возникает своеобразный «синдром» - «отождествление смысла элементов научного знания, элементов теории со смыслом соответствующих им элементов объективной действительности природы» (Аронов Р.А. Загадка Ньютона и синдром Пигмалиона // Вопросы философии. 2007. № 7. С. 67). Такое отождествление вполне может происходить в науке истории, переживающей смену парадигм, что часто можно наблюдать при определении самими исследователями «объекта» и «предмета» исследования. Стоит поэтому рассмотреть проанализированную методологом физики конкретную познавательную ситуацию. Она связана с псевдонаучным понятием «материальных точек», «неделимых» точечно малых объектов физической реальности - понятии, привнесенном интерпретаторами ньютоновой картины мира. Воссоздавая в более достоверном виде историю возникновения, происхождения одного из базовых понятий, формировавших картину мира под влиянием идей классической концепции И. Ньютона, философ и историк физического знания уделяет особое внимание самому феномену логико-гносеологической некорректности, а именно - нечеткого различения данных о физическом объекте и привнесенных исследователем фрагментов внеисточникового знания. Впечатляет категоричность в неприятии подобного «синдрома» историком и методологом физического знания, особенно, в сравнении с состоянием исторического образования. В рамках феноменологической концепции теории и методологии истории такое размежевание объекта и предмета исторического познания давно обосновано и показано, и в науке и образовании данное направление постоянно подтверждается конкретными научными проектами, представлено оно и в учебно-методических концептуальных разработках. Стоит поэтому рассмотреть вопрос о том, почему становление парадигмы истории как науки происходит столь замедленно. Данная работа в качестве доминирующей темы имеет идею установления эффективного диалога с научным сообществом в его целом. Целесообразно поэтому рассмотреть тот аспект проблемы, который связан с влиянием на состояние исторического сообщества общей картины мира, вернее, двух картин мира, смена которых оказала столь мощное влияние на философию науки новейшего времени.

История науки свидетельствует, что в новое и новейшее время доминирующую роль играла фундаментальная физическая теория. Под ее влиянием формировалась картина мира, каждая из наук соотносила с ее достижениями собственные - если не методы, то методологические исследовательские приоритеты. Оценивая значение открытий Ньютона для науки, А. Эйнштейн в то же время отмечает, что «фигура Ньютона означает больше, чем это вытекает из его собственных заслуг, ибо самой судьбой он был поставлен на поворотном пункте умственного развития человечества» (Эйнштейн А. Собр. науч. тр.: В 4 т. М., 1967. Т. 4. С. 82). В классической механике Ньютона, где роль фундаментального понятия играло понятие физического тела, общим критерием научности для ученого сообщества и образованных людей вообще, признаком положительного, основательного и надежного знания было изучение материальных объектов с помощью наблюдений и обобщения данных чувственного восприятия. Каждая наука стремилась соответствовать идеальным эталонам эмпирического знания, не была исключением и концепция основательного позитивного знания в истории. Нет эмпирического наблюдения объекта (прежде всего в виде «документа») - нет и науки истории.

Важно также и то, что в ньютоновой картине мира материальный объект тесно связан с параметрами места и времени. Само понятие «места» определяется указанием на материальные объекты, и наоборот, «предмет, место которого указано, является материальным объектом или телом», «в данной картине мира простой анализ показывает, что место это также группа материальных объектов» (Эйнштейн А. Предисловие к книге Макса Джеммера «Понятие пространства» // Там же. С. 345). «Материалы» истории, документы и вещи, стремились точнее локализовать во времени и пространстве, доводя до совершенства инструментарий и методы вспомогательных наук истории. В общей картине мира данный подход отвечал психологической потребности в устойчивости и принципиальной познаваемости окружающего мира. Открытия в области фундаментальной физики изменили и общую картину мира и приоритеты профессиональных сообществ. «Роль фундаментального понятия физики постепенно, вместо понятия материального объекта, стало играть понятие поля» (Там же. С. 347-348).

Смена парадигм фундаментального знания открыла «период неопределенности и изменяемости основ физики, этому периоду и сегодня не видно конца» (Там же. С. 64). Историческое сообщество по-своему реагировало на новое мировосприятие, формируя свои стратегии модернизации познания. Картина мира, где «пространство определялось как свойство материальных объектов занимать определенное положение», осталась, конечно, в повседневной реальности человеческого универсума. Психологически изменилось восприятие: взгляд на эмпирическую реальность человеческого мира в качестве исходной точки выбирает физическое пространство, где «пространственный характер физической реальности обусловливается четырехмерностью поля» (Там же. С. 347-348). Новый взгляд на человеческий мир связывался в сознании профессиональных историков с освоением если не методов, то подходов, взятых из других областей знания, с позицией обращения во внешний мир. «Будьте правоведами, социологами, психологами; не закрывайте глаза на то великое течение, которое... обновляет науки о физическом мире» (Февр Л. Как жить историей // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 37).

Общая тенденция философии науки в настоящее время состоит в том, чтобы активизировать поиск общих оснований гуманитарных наук, обратить их к изучению не столько эволюционных процессов, сколько синхронно действующих механизмов реальности глобального мира. Пока наука в целом обращена к более пристальному, эмпирическому изучению различных «уровней реальности» глазами физика, химика, биолога. Взгляд «из истории» для понимания целого необходим, но для этого философия истории должна, в свою очередь, более пристально изучать системные связи человеческого мира, его способы взаимосвязи и функционирования. До сих пор в общем пространстве наук, изучающих человеческое мышление - когнитивных наук - история не заняла своего места.

На протяжении ХХ века историческая наука как часть гуманитарного знания неоднократно пыталась активизировать свое понимание человеческого мира таким образом, чтобы применить к нему наиболее успешные и в своей области наиболее перспективные подходы, глядя на свой объект из мира физического, мира биологических существ, из наук о языке и мышлении. Специфика именно человеческого эмпирического мира остается непроясненной в своих глубинных связях слов и вещей. Надо подойти к проблеме эффективного диалога наук и методов с другой стороны: действительно ли в сфере всех этих наук существует такая познавательная ситуация, которая не может быть прояснена без данных собственно исторической науки, обозначилась ли в сообществе такая проблемная ситуация. Одна из них обозначена в общих чертах, всего одна, но зато фундаментальная: это проблема человеческого способа мышления, человеческого познания. Она обозначилась как проблема исследования связи чувственного восприятия и последующего возникновения научной теории, научного понятия, открытия механизма функционирования внешнего мира. Вопрос звучит из сферы философии физики - сферы, в которой открытия фундаментальных закономерностей были самыми впечатляющими и остаются ими.

Дело в том, что «мир чувственного восприятия отделен от мира понятий непроницаемой стеной, если подходить к этому вопросу чисто логически» (Эйнштейн А. Замечания о теории познания Бертрана Рассела // Эйнштейн А. Собр. науч. тр. М., 1967. Т. 4. С. 231). «Именно в недостаточном учете этого обстоятельства серьезно упрекают физики некоторых из тех, кто занимается теорией познания» (Там же. С. 41). Обозначив логическую «непроницаемость» философских подходов, основанных главным образом на достижениях наук физических и точных, философ переводит проблему в разряд человеческих, место логического превращения конкретного восприятия отдано «интуиции», непредсказуемому озарению. Тем самым в принципе проблема переводится в человеческий мир. Но для того, чтобы сделать разделяющую природную и человеческую реальность более проницаемой, более прозрачной, философ предлагает «включить в систему в качестве независимого понятия вещь (объект в смысле физики вместе с соответствующей пространственно-временной структурой» (Там же. С. 252).

Таким видится мост для привлечения в область теории познания данных о человеческом мышлении, таков вызов. Ответ на него у феноменологической теории истории, как известно, уже есть. Вещь - ключевое понятие именно для выяснения структуры эмпирической реальности человеческого мира; только в этом мире возможна и существует единая (по цели создания) и в этом смысле неделимая единица этого мира - вещь, или реализованный продукт целенаправленной человеческой деятельности. Иными словами - это свой неделимый «атом», своя структура, присутствие которой наивное сознание ищет и в других, физических и биологических, реальностях, пока не убеждается с помощью наук о природе, что человеческие меры несоизмеримы со структурами других реальностей. Но зато вещь - главный материальный объект, посредством которого возникает в автономной человеческой информационной среде феномен опосредованного информационного обмена.

Тем важнее развернуть широкое эмпирическое изучение этого уникального феномена. Область непознаваемой умом интуиции остается, но уже теперь мы видим, что «чистого» мышления не бывает в принципе: каждая предварительная гипотеза, озарение, догадка - она ведь немедленно фиксируется вовне, запечатляется именно созданием вещи, изобретением материального образа, воплощающего предполагаемый «смысл» того, что Эйнштейн, цитируя Лейбница, называет «предустановленной гармонией». Если догадка исследователя верна, то изобретенная вещь работает, эксперимент подтверждает гипотезу. Если же нет, процесс мышления продолжается, но уже на новом уровне, с учетом проведенного познавательного эксперимента, а общий информационный ресурс человечества пополняется. Вводя понятие эмпирической реальности человеческого мира, можно говорить о данном подходе к проблеме теории истории, о теории и методологии когнитивной истории.

 

М.Ф. Румянцева

 

ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ: ОПЫТ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКОЙ СТАТЬИ

 

Источниковедение, гуманитарная наука, объект которой - вся совокупность произведений человека/продуктов культуры, а предмет - поиск, извлечение, оценка и использование информации о человеке и обществе в их исторической составляющей. Появилось из практической потребности установления подлинности и достоверности документов. Научное историческое И. возникает в связи со становлением научного знания в Европе в Новое время и необходимостью обеспечения достоверности исторических фактов в рамках европейского рационализма.

В рос. науке интерес к историческим источникам, их классификации, оценке достоверности проявляется в исторических трудах 2-й пол. 18 в. В.Н. Татищев в «Истории Российской с самых древнейших времен» (1768-84), провел систематизацию использованных исторических источников Г.Ф. Миллер («История Сибири», 1743-50), М.М. Щербатов («История Российская от древнейших времен», Т. 1-7, 1770-91), И.Н. Болтин («Критические примечания на первый том «истории» князя Щербатова», 1793; «Критические примечания на второй том «истории» князя Щербатова», 1794) практически поставили проблемы различения исторических источников и исторических исследований, критического отношения к достоверности сведений, содержащихся в исторических источниках. А.Л. Шлёцер ввёл обобщающее понятие «источники русской истории» («Опыт изучения русских летописей», 1768). Понятие «источник» без предания ему строгого терминологического смысла использовали Н.М. Карамзин, Н.А. Полевой, П.М. Строев, Н.Г. Устрялов и др.

Последовательная разработка методов критического исследования исторических источников связана с т.н. скептической школой в рус. историографии 1810-20-х гг. (М.Т. Каченовский, Н.С. Арцыбашев, С.М. Строев и др.). В целом для 19 в. было характерно расширение источниковой основы исторических исследований, введение в научный оборот большого количества исторических источников, детальное изучение отдельных памятников в рамках «филологической и исторической критики», под которой понимался весь комплекс источниковедческих процедур - от техники атрибуции исторических источников до методов установления достоверности фактов, обзора и систематизации известного корпуса исторических источников. Историками 19 в. предлагались различные классификации (систематизации) историч. источников, имеющие преимущественно прагматическую направленность и подчиненные целям исторических исследований. Н.М. Карамзин  в «Истории государства Российского» (1815) впервые дал обзор источников российской истории до 17 в., выделив 14 групп: летописи, Степенная книга, хронографы, жития святых, «особенные дееписания», разряды, Родословная Книга, каталоги митрополитов и епископов, послания святителей, «древние монеты, медали, надписи, сказки, песни, пословицы», грамоты, статейные списки, «иностранные современные летописи», «государственные бумаги иностранных архивов». Н.А. Полевой провел первую систематизацию всей совокупности известных источников российской истории: «летописи или временники», «памятники дипломатические», «памятники палеографические», «памятники археографические», «памятники географические», «предания, сказки, песни, пословицы» («История русского народа», 1829). К.Н. Бестужев-Рюмин во введении к «Русской истории» (1872) ввёл в источниковедческую практику систематизированные обзоры источников российской истории, выделив следующие группы: летописи, жития святых, мемуары и письма, записки иностранцев, «памятники юридические и акты государственные», «памятники словесности», «памятники вещественные». В 19 в. главным образом Археографической комиссией (создана в 1834) осуществлён ряд фундаментальных публикаций исторических источников: «Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею» (Т. 1-5. СПб., 1841-1842) и «Дополнения к актам историческим, сoбранным и изданным Археографическою комиссиею» (Т. 1-12. СПб., 1846-1872); начато продолжающееся до настоящего времени издание «Полного собрания русских летописей» (1846).

В самостоятельную дисциплину И. оформляется в 1860-е гг. в связи с необходимостью обобщения и универсализации накопленного фактического материала вспомогательных исторических дисциплин (в частности, дипломатики), опыта конкретных источниковедческих разысканий. Тогда же М.Н. Петровым в работе «Новейшая национальная историография в Германии, Англии и Франции» впервые в рос. историч. науке был употреблён сам термин «источниковедение» (1861), заимствованный из нем. историографии.

На рубеже 19-20 вв. обособляется в самостоятельное направление теория И., что обусловлено методологическими поисками, связанными, с одной стороны, с кризисом позитивизма (сохранившим отчасти свои позиции в исследовательской практике), а с другой, - с осмыслением специфики наук о культуре в неокантианстве (А.И. Введенский, И.И. Лапшин, А.С. Лаппо-Данилевский, В.М. Хвостов и др.). В.О. Ключевский в лекциях «Источниковедение. Источники русской истории» (1888-91) стремился к обобщению методов источниковедческого исследования. Н.И. Кареев (Историка: Теория исторического знания, 1916) обосновывает восходящее к позитивизму 19 в. направление источниковедения, тесно связанное с рационалистической критикой исторических источников. В нач. 20 в. А.С. Лаппо-Данилевский в работе «Методология истории» (1910-13) предложил целостную теоретико-познавательную концепцию гуманитарного познания, в основе которой лежала феноменологическое понимание исторического источника как результата человеческой деятельности. А.А. Шахматов, разработал оригинальный метод текстологического и источниковедческого исследования важнейшего вида источников рус. истории - летописей, основанный на восприятии летописи как целостного произведения, а не механического соединения разнородных записей, и создал целостную картину древнерусского летописания («Общерусские летописные своды XIV-XV веков», 1900-1901; «Разыскания о древнейших русских летописных сводах», 1908).

В 20 в. основным центром изучения и преподавания источниковедения являлся созданный в 1930 Институт архивоведения (с 1932 - Московский государственный историко-архивный институт, с 1991 - в составе Российского государственного гуманитарного университета), что обусловлено выделением историко-архивоведения в отдельное направление на фоне идеологизации исторического знания. В институте, по мере возможности, сохраняется и развивается под руководством ученика А.С. Лаппо-Данилевского А.И. Андреева феноменологическое направление И., разрабатывается видовая методика источниковедческого исследования, осмысливается интегрирующее значение И. в системе гуманитарного знания (А.А. Зимин, В.В. Кабанов, Е.А. Луцкий, А.Т. Николаева, Л.В. Черепнин, М.Н. Черноморский, В.К. Яцунский, С.М. Каштанов, О.М. Медушевская). Значимая научно-педагогич. школа И., связанная с именем М.Н. Тихомирова, формируется в 1940-х гг. в Московском государственном университете, где последовательно разрабатывается корпус источников рус. истории. В 1960-70-х гг. проблематика теории и истории И. исследуется в Ростове-на-Дону (А.П. Пронштейн), в Томском государственном университете, (Б.Г. Могильницкий; научная школа ТГУ быстро модифицировалась в собственно методологическую). В 1970-80-х гг. под руководством И.Д. Ковальченко в Московском государственном университете сформировалась научная школа количественных методов в исторических и источниковедческих исследованиях (Л.И. Бородкин, Л.В. Милов). Академическими центрами источниковедческих исследований в 1930-е гг. было Ленинградское отделение Института истории АН СССР (что связано с деятельностью учеников А.С. Лаппо-Данилевского С.Н. Валка и Б.А. Романова), начиная с 1960-х - Институт истории (Институт истории СССР) АН СССР (В.И. Буганов, Б.Г. Литвак, А.Г. Тартаковский; В.А. Кучкин, Н.М. Рогожин, А.К. Соколов), Археографическая комиссия (М.Н. Тихомиров, С.О. Шмидт) и её издание «Археографический ежегодник» (с 1957). Новый подъем интереса к теории И. связан с публикацией сборника статей «Источниковедение: Теоретические и методические проблемы» (под ред. С.О. Шмидта, 1969).

К настоящему времени в методологии И. сформировались два основных направления, отличающихся разным определением понятия И. (исторический источник), определяются различием философско-мировоззренческих оснований и влекут за собой разные методологические следствия. Определение «исторический источник - всё, откуда можно почерпнуть информацию об историческом развитии человечества» имеет в своей основе фиксированное представление о реальности, свойственное классической философии нового времени (от Бэкона и Декарта до Гегеля), нацеливает исследователя на максимально точное воспроизведение этой реальности на основе достоверных фактов, установленных путём рационалистической «критики» историч. источников, выделения в них пласта т. н. достоверной информации. Другое определение: «исторический источник - «объективированный результат творческой активности человека/продукт культуры, используемый для изучения/понимания человека, общества, культуры как в коэкзистенциальной, так и исторической составляющей» восходит к неклассическим философским парадигмам (прежде всего к неокантианству и феноменологии) и нацеливает на исследование жизненного мира Другого, познание исторической и культурной реальности через её восприятие человеком, зафиксированное в его произведениях - исторических источниках, путём их интерпретации, т.е. общезначимого, методологически осмысленного понимания.

Вся совокупность исторических источников классифицируется на типы. Традиционно выделяют 7 типов: письменные, вещественные, изобразительные, устные, этнографические, лингвистические, кино-фото, фоно, в современных условиях целесообразно также выделить в отдельный тип источники на электронных носителях. Основная классификационная единица источниковедения - вид исторических источников. Видовая классификация и видовые методики исследования разработаны применительно к письменным историческим источникам, поскольку европейская культура нового времени, в рамках которой конституируется И., является культурой исторического типа, для которого характерен письменный механизм фиксирования, хранения и передачи информации, что и обуславливало развитие И. письменных источников и ориентацию на них исторической науки.

Источниковедческое исследование - система познавательных процедур, ни один из элементов которой не может быть опущен без ущерба для корректности результата. Оно состоит из исторического (изучение исторических условий, исследования личности автора, определение конкретных обстоятельств создания, выяснение сложностей понимания) и логического (определение достоверности и полноты информации исторического источника, его информационного потенциала и возможностей научного и практического использования) этапов.

Современное состояние И. определяется трансформацией нововременной науки, отличавшейся строгим дисциплинарным делением, в новый тип знания преимущественно гуманитарного и синтетического характера. И. выступает как интегрирующее начало гуманитаристики, поскольку его предмет - исторический источник, понимаемый как продукт творчества человека и социума в широком смысле - выступает одновременно как объект исследования других гуманитарных и социальных наук. Современное И. принципиально полидисциплинарно, обращается ко всей совокупности произведений культуры с целью понимания Другого (человека, социума, культуры), расширения на этой основе опыта собственной культуры, обогащения мировосприятия и выработки толерантного отношения к Другому как основе современной этики.

Связь с другими дисциплинами. И. выступает как интегрирующее начало гуманитарного знания, предоставляя универсальный метод обращения к произведениям человека/продуктам культуры для любых гуманитарных и социальных наук. В то же время И. сохраняет связи со вспомогательными историческими дисциплинами, становление и развитие которых было обусловлено необходимостью специального изучения отдельных аспектов исторических источников (напр.: палеография - внешних признаков памятников письменности, хронология историческая - содержащихся в них датировок, метрология - упоминаемых мер) или отдельных групп исторических источников (сфрагистика - печатей, геральдика - гербов, фалеристика - знаков отличия, наград, вексиллология - знамен) с целью установления подлинности, датировки, определения авторства исторических источников.

 

Лит.: Голиков А.Г., Круглова Т.А. Источниковедение отечественной истории. М., 2000; Источниковедение истории СССР. М., 1973/

Источниковедение истории СССР: Учеб. / Под ред. И.Д. Ковальченко. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Высш. школа, 1981. 496 с.

Источниковедение новейшей истории России: теория, методология и практика / Под общ. ред. А.К. Соколова. М.: РОССПЭН, 2004. 743 с.

Источниковедение. Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учеб. пособие / И.Н. Данилевский, В.В. Кабанов, О.М. Медушевская, М.Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 2004. 702 с.

Источниковедение: Теоретические и методические проблемы: Сб. ст. / Отв. ред. С.О. Шмидт. М.: Наука, 1969. 511 с.

Кабанов В.В. Источниковедение истории советского общества: Курс лекций. М.: РГГУ, 1997. 385 с.

Пронштейн А.П. Источниковедение в России: эпоха капитализма / Отв. ред. И.Д. Ковальченко. Ростов н/Д: Изд-во Рост. ун-та, 1991. 664 с.

Пронштейн А.П. Источниковедение в России: эпоха феодализма / Отв. ред. И.Д. Ковальченко. Ростов н/Д: Изд-во Рост. ун-та, 1989. 412 с.: ил.

Тихомиров М.Н. Источниковедение истории СССР. М.: Соцэкгиз, 1962. 495 с.

Черноморский М.Н. Источниковедение истории СССР: Советский период. 2-е изд., испр. и доп. М.: Высш. шк., 1976. 296 с.

 

В.А. Муравьев

 

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ В МИРЕ И В РОССИИ (XVIII В. - 60-Е ГГ. ХХ В.)

 

Светлой памяти Ольги Михайловны Медушевской, давшей согласие стать редактором работы, фрагмент которой публикуется

 

Истории возникновения исторической географии как области научных знаний и как специальной дисциплине, первым векам ее существования посвящена известная книга В.К. Яцунского (Яцунский В.К. Историческая география: История ее возникновения и развития в XIV-XVIII веках. М., 1955). По фундаментальности и глубине его книга принадлежит к числу трудов, долго не стареющих. Но случилось так, что никому, кроме самого В.К. Яцунского и О.М. Медушевской, не довелось продолжить историю дисциплины (Яцунский В.К. Историческая география как научная дисциплина // Вопросы географии. М., 1950. Сб. 20. С. 13-41; Он же. Историческая география. История географических открытий. Краевая историография // Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1960. Т. II; Медушевская О.М. Историческая география как вспомогательная историческая дисциплина. М., 1959).

В.К. Яцунский приметил первые элементы интереса к пространству прошлого еще у античных авторов (напр., Полибий специально осматривал места, где почти за сто лет до него Ганнибал переходил Альпы), у европейских хронистов, у древнерусских летописцев. Их сменили итальянские гуманисты, среди них Петрарка, Боккачио, Флавио Биондо, надолго направившие внимание европейских ученых на одну лишь эпоху - античность.

Под воздействием Великих географических открытий в XVI в. и необычайно мощного развития знаний о планете к географии прошлого обратился уже больший круг ученых, картографов, издателей. Трудами одного из них - известного фламандского географа Абрахама Ортелия (1527-1598) завершился начальный период формирования исторической географии. Ортелий положил конец смешению новой и древней географии, отделил географию историческую от географии современной. В свой атлас «Theatrum Orbis Terrarum», постоянно пополнявшийся и многократно издававшийся на латыни, французском, немецком, испанском, фламандском и английском языках, он раз за разом добавлял исторические карты, начав с карты Римской империи («Romani imperii imago»). В первое же издание атласа вошла карта А. Дженкинсона «Russiae, Moscoviae et Tartariae...». Как делал Ортелий свои карты? Он соотносил географические объекты, упомянутые античными авторами, с современными ему объектами, опираясь на горы, реки, мысы, моря, заливы, проливы, населенные пункты. Ортелий пытался нанести на карты места, замечательные в историческом отношении (места битв и др.), стремился указать расселение древних народов и племен, границы между государствами. Карты Ортелия сопровождались краткими текстами, в которых давалась характеристики данной страны в древности. Считая географию «глазами истории», Ортелий подчинял ее историописанию; этим намечался статус исторической географии как вспомогательной исторической дисциплины.

На рубеже XVI-XVII вв., вместе с рождением рационалистического миропонимания, с созданием теории человека и общества вне богословской (библейской) идеи, история в европейской культуре превращается из знания, которое транслируется от одной рукописи к другой, - в науку. Историческая география в этом процессе, с одной стороны, еще далее дистанцировалась от собственно географии. С другой стороны, рождались статистика, практическая экономия, расширялся круг проблем, требовавших историко-географических знаний.

В XVII-XVIII вв. поток историописания все более разделялся на два течения. С одной стороны, течение историософское, ищущее законы исторической жизни - Г. Гроций, Т. Гоббс, Д. Юм, философы и писатели французского Просвещения, И. Кант и др. Другое течение - прагматическое, эрудитское - собирало и публиковало исторические источники, изучало их атрибуты, создавая тем самым вспомогательные исторические дисциплины, спорило о точности слов, имен и названий и вместе с первым писало политическую историю - историю государей.

Перед историософским течением естественно встала проблема роли географического фактора в истории. Начиная с требований Ф. Вольтера учитывать при изучении того, «как росла нация», территориальные и демографические данные, законы и административное устройство, известия о торговых путях и мореплавании и др., и с размышлений Ш.Л. Монтескье о влиянии климата на историю народов, эта проблема никогда более не выходила из поля зрения теории истории и историографии. Но эта проблема, собственно, историко-географической никогда не являлась - это преимущественно теоретическая, философско-историческая проблема. Историческая география лишь питала ее.

Если первое течение «размышляло», второе - «изучало» и вырабатывало методы изучения. При этом оно нередко ставило задачу от точного изучения древней географии добраться до географии современной с тем, чтобы лучше понять последнюю. В этом как нельзя более проявлялось и стремление рационалистической мысли к упорядоченному описанию наблюдаемого, и ее главная методологическая идея: человеческий, исторический мир есть распространение разума, его прибавление.

Другая «материнская» наука исторической географии - география - завершала свой «практический» этап развития. Заканчивались Великие географические открытия и начинались большие естественнонаучные экспедиции. Шла систематизация огромного накопленного материала, создавались карты современной планеты. Механика и астрономия - королевы наук раннего нового времени - помогали географии в этой работе; однако физика еще не могла создать достаточных предпосылок для объяснения географических явлений и построения больших научных теорий. География все еще оставалась прикладной наукой, связанной, главным образом, с интересами навигации, картографии и землеустройства. Прикладные начала видели, преимущественно, и в географии исторической.

В XVII в. в Европе профессор Лейденского университета Филипп Клювер начал изучать географию древних германцев («Germaniae Antiquae libri tres», 1616) с тем, чтобы воссоздать далее географию всего античного мира, начав с Европы, затем охватить Азию и Африку, чтобы далее перейти к изучению современной ему географии. Как он это делал? Во-первых, он искал наиболее достоверную древнюю «географию». Это прием, характерный для основанного на рационалистическом мировоззрении исследовательского метода, - разыскать наиболее «точный», с точки зрения исследователя, список или сочинение, или «очистить» такой список от ошибок или «темных мест», внесенных позднейшими переписчиками. Такой «очищенный» или «точный» текст и представлял, с точки зрения исследователя, истинную картину прошлого. Этот прием долгие годы вырабатывался в европейской критике библейских текстов, в «очищении» древнего исторического нарратива (так стал изучать «Летопись Нестора» и А.Л. Шлецер). Клювер отверг авторитетное «Руководство по географии» Птолемея из-за множества его ошибок и признал наилучшей «Географию» Страбона. Во-вторых, Клювер проводил различие - и это была его замечательная мысль - между тем, как древние авторы представляли географию своего мира, и какой она в действительности была. Различие проводилось по тому, как размещались на картах античными авторами природные объекты (реки, проливы, острова и полуострова) и как эти же объекты размещались на современных Клюверу картах. С этой современной ему картой Клювер и пытался согласовать сведения античных авторов о народах, городах, местах, событиях. Подспорьем для этого служили филологическая критика древних текстов и надписей, стремление к правильному их прочтению, а также данные языка и топонимика.

Ортелий и Клювер, почти современники, были заняты разрешением одного круга проблем - локализацией на карте античных географических названий. Но различие между ними было уже велико. Ортелий был собирателем источников и сообщаемых ими фактов; Клювер к собиранию источников присоединил элементы критического их анализа (Яцунский В.К. Историческая география. С. 195).

Методы, намеченные Клювером, стали главными методами исторической географии времени рационализма. Конечно, круг задач этой дисциплины стал шире. Рационалистическая историография в XVIII в. выдвинула такие проблемы, как состав и расселение древних и раннесредневековых народов, происхождение и границы европейских государств, история войн и дипломатии, торговли, мореплавания, географических открытий, хозяйственное освоение территорий, история городов и др. Эти проблемы требовали специальных историко-географических познаний и связей с другими науками (географией, статистикой, этнографией и др.). Работы, начатые Ортелием и Клювером, были продолжены немецкими и французскими учеными - Х. Келлером (Целлариусом), Н. Сансоном, Ж.-Б. Д'Анвилем и др. «Локализация на карте географических объектов прошлого с установлением, где это возможно и нужно, соответствия с современными географическими объектами, изучение внешних и внутренних политических границ в историческом прошлом, а также смены народов на территории страны с материалами по исторической этнографии этих народов, - вот основные вопросы, которые были объектом изучения исторической географии в XVII - XVIII вв. (Там же. С. 317).

Отсюда начинала свой путь и наука исторической географии в России. Замечательно, что и здесь эта наука начиналась в сходных с Европой обстоятельствах. Выдающийся администратор и ученый-энциклопедист В.Н. Татищев, ставший «отцом русской историографии», писал, что царь Петр «изволил быть намерен меня определить ... к землемерию всего государства и сочинению обстоятельной российской географии с ландкартами» (Татищев В.Н. История российская: В 7 т. М., 1962. Т. 1. С. 6, 346-347). Уже в самом начале работы над российской географией Татищев ощутил необходимость заняться предварительно древней российской историей - и стал историком.

И философия, и метод шли к В.Н. Татищеву от европейской науки - и через всеведущего Хр. Вольфа, ученого-энциклопедиста, профессора математики и философии в Галле и Марбурге, властителя философских умов Европы вплоть до появления И. Канта, и через европейскую книгу. Русский ученый быстро поднимался к уровню европейской науки (но драматизм ситуации оставался в том, что университеты в Европе считались десятками, а Татищевы и Ломоносовы в России - единицами). В «Предъизвесчении» к «Истории российской» Татищев уверенно применяет приемы «европейской», поставленной на античности, исторической географии к ситуации раннесредневековой Восточной Европы.

Теоретические посылки Татищева невелики, но прагматичны и точны для науки XVIII в. Он различает географию математическую, физическую и политическую. Последняя «представляет селения, великие и малыя, яко грады, пристани и пр., правительства гражданские и духовные, способности, прилежности и искуства, в чем-либо того предела обыватели упраждняются и преимусчествуют, яко же их нравы и состояния, и как сии обстоятельства по времянам пременяются того ради [курсив мой. - В. М.]». Более того, Татищев подчеркивает историческую составляющую географии: «Описания земли и предел по пременам времян различаются на древнее, среднее и настоясчее, к чему необходимо нуждна история...» (Там же. С. 346).

Географических сочинений «кроме, что Нестор народы, бывшия прежде и в его время, описал» на Руси до середины XVI в. Татищев не находит - своих Птолемея и Страбона не было и европейская ситуация могла быть воспроизведена только для Восточной Европы античных времен. Татищев воспользовался этим обстоятельством, описав по античным и византийским авторам и по европейским научным образцам народы древней Восточной Европы и места их обитания - скифов, сарматов и др. (древнее время русской географии). Но на этом не остановился. Пользуясь лишь рассказами летописи, временами прибегая к топонимике и свидетельствам иноземцев, он продолжил историко-географическое описание, включив в него восточных славян и окружавшие их народы («среднее разделение» русской географии - от времени Вещего Олега до Ивана Грозного), и сопроводил описание тремя «ландкартами».

Татищев же указал на «древнее разделение Руси», выделив пять ее частей - Великую Русь («от Великаго града, или Гордорики», т.е. Новгорода), Малую Русь («прежде имянована Поляне»), Белую Русь («яко Поле, Меря, Мурома и Крев или Верховье»), Червонную Русь («имя сие от града Червени и прежде Червенские грады»), Черную Русь («заключается частию в Древлянском княжении, частию Литвы»), а также три «части» ее соседей - Чудь («под сим имянем руские заключили Лифляндию, Естляндию и Курляндию до самого Мемеля»), Поморие («все по берегу Белаго и Севернаго моря») и Болгоры («по Волге, Каме и другим впадаюсчим рекам») (Там же. С. 351-359).

Последующая русская рационалистическая историография не внесла принципиальных новшеств в методы изучения древнего пространства в сравнении с Татищевым (впрочем, как и европейская в сравнении с Клювером): главным образом, накапливалась эрудиция, вводились новые источники (духовные и договорные грамоты князей). Появились работы, где эти методы историки применяли на местном материале (работы П.И. Рычкова по топографии и истории Оренбургского края, В.В. Крестинина по Северу и Подвинью). Г.Ф. Миллер в своих отчетах о путешествиях по российским провинциям стал успешно применять способ «обратного движения» от описания современного ему состояния территории к ее состоянию в прошлом. Со времени полемики М.В. Ломоносова (который в своих исторических трудах также обращался к историко-географическим сведениям) и Г.Ф. Миллера по норманскому вопросу (1749) стали больше внимания уделять филологическому толкованию топонимов. Историки по-разному указывали части древней Руси, предпочитая те или иные места летописей. Выяснилось и насколько опасно незнание древней географии. И.Н. Болтин, разбирая «Историю» М.М. Щербатова, установил, что последний путал города Владимир Суздальский и Владимир Волынский, вятичей переместил с Оки на Вятку, не знал местоположения Минска и др. (Болтин И.Н. Критические примечания генерал-майора Болтина на первый том Истории князя Щербатова. СПб., 1793. С. 16 и др.). Вот почему, считал он, при всяком шаге историка, «не имеющего в руках географии, встречается претыкание».

Одним из крупных успехов русской исторической географии XVIII в. было установление местоположения Тмутараканского княжества. Из Повести временных лет было известно, что оно возникло после разгрома Хазарского каганата где-то на его территории (а это едва ли не четверть всей Европы). В 1792 г. А.И. Мусин-Пушкин нашел на кубанском берегу Керченского пролива камень с надписью, а в 1794 г. опубликовал эту надпись. Высеченный на камне текст о том, что князь Глеб в 1068 г. «мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева», был положен в начало научного изучения русской палеографии и эпиграфики и дал возможность доказать, что Тмутараканское княжество располагалось на Таманском полуострове (См.: Монгайт А.Л. Надпись на камне. М., 1969).

Тогда же, в 1793 г. была издана первая «Историческая карта Российской империи», где был представлен территориальный рост России от Петра I до последних лет царствования Екатерины II.

Итоги рационалистического историописания - в том числе, в историко-географическом отношении - состоялись в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. История пространства в самом тексте «Истории» не так много занимала Карамзина - ему важны были, главным образом, «народы, издревле обитавшие», «пределы древней России», «завоевания Олеговы, Святославовы, Владимировы», «владения от Новагорода и Киева» ко всем четырем сторонам света. Но в «Примечаниях» к каждому ее тому был собран материал, потенциал которого намного превосходил сам литературно отделанный текст «Истории». О глубине аргументации Карамзина можно судить по сотням примеров; приведем один - рассуждая о норманской проблеме и отношениях Новгорода со скандинавскими и балтийскими народами, он добирается до существования в древнем Новгороде Прусской улицы (Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1988. Кн. 1. Примеч. к I тому. Стб. 48).

Задачи и проблематика историко-географического изучения заметно изменились тогда, когда в первой трети XIX в. рационалистическая познавательная парадигма сменилась иным видением мира, общества и его истории, человека и его разума - и иной идеей познания. Если рационализм вывел исторический мир из-под идеи божественной предопределенности, но подчинил его человеческому разуму и произволу, то наследовавшая ему метафизическая идея выводила этот мир из-под произвола разума, воли и действия человека и связала с идеей, стремлением, смыслом, целью, заложенными в самом мире или «по ту его сторону».

Век метафизического понимания мира был очень недолог, но заложил новые, во многом противоположные рационалистическому миропониманию научно-теоретические идеи. Общее, что было присуще им - признание закономерности мира. Но если рационализм выводил этот принцип из общей человеческой природы, то метафизики полагали этот принцип независимым от человека, заложенным в самом мироздании. Новая романтическая историография, сменявшая рационалистическую, видела содержание и смысл прошлого и настоящего не в преобразовании мира по законам разума, но в эволюции по законам, человеком определяемым, познаваемым в их последствиях, но не диктуемым человеком. Это имело далеко идущие последствия не только в интерпретации истории, но и в самом понимании исторического времени и пространства.

Справедливости ради надо сказать, что поиск «надчеловеческого» фактора истории начали еще некоторые рационалисты и усматривали его в природных условиях. Ш. Монтескье, а по его следу И.Н. Болтин видели постоянный фактор истории в «климате» (под ним более широко понимались географические условия), а И. Гердер считал, что история народов в большей мере зависит от влияния самой страны, климата и особенностей национального характера народа (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 193 и др.).

Географию, как и другие науки, увлекли новые идеи. В трудах немецкого естествоиспытателя и географа А. Гумбольдта («Космос», 1845-1862; и др.) была впервые сформулирована и решалась задача синтеза данных о Земле и постижения общих законов и внутренних связей между природно-географическими явлениями. Идеи синтеза природного, естественно-географического и человеческого, исторического появились и в исторической географии. Профессор Берлинского университета, географ К. Риттер, автор грандиозного «Землеведения в отношении к природе и к истории людей» (21 т., 1822-1859) полагал, что существуют определенные связи между природой и элементами цивилизации, что государственное устройство и вся история народов зависели от географических условий. Рождался историко-географический детерминизм, формулировались первые идеи геополитики.

Романтическая историческая литература короткой эпохи господства метафизических идей устремилась не столько к методам и приемам исследования пространства, сколько к пониманию его роли в истории. Для историков этого времени пространство представляло скорее философскую категорию. Но в их историософских суждениях была намечена новая - более широкая и отличная от рационалистической - программа. Для рационалистов историческое время было временем перехода от ума непросвещенного к Разуму просвещенному, а историческое пространство - ареалом, постепенно наполняющимся просвещенным Разумом; вот смысл союза монархов и философов, о котором грезили рационалисты XVIII в. Пространство рассматривалось рационалистами, главным образом, как территория владения, царствования, как политическое пространство. Романтическая же историография связала историческое пространство как с этническим, национальным началом, так и с идеей эволюции по определенным законам, с историей народов, а не их государей, включила народы и пространства в общую концепцию «развертывания» мирового абсолюта. В понятие времени истории вместо политического и математического отсчета рационалистов вводилось понятие эволюции, связавшее время и пространство с явлением (идея иная, чем идея линейного «количественного» накопления, очищения, совершенствования, присущая рационалистическому мышлению). Но при этом эмпирическая картина пространства оказывалась оттесненной на задний план величественной, цельной - но умозрительной, спекулятивной - картиной мировой эволюции. Не без участия библейской идеи возникали «великие легенды» науки XIX-XX вв.: смещения и преемственности центров мировой истории и культуры (древний Восток - античная Греция и эллинистический мир - Древний Рим - западноевропейская цивилизация), противоположности «неисторического» Востока и «исторического» Запада, борьбы «леса» и «степи» и др.

В итоге в первой половине XIX в. оформились три главных пути историко-географического изучения.

Первый - эрудиционный, связанный с установлением отдельных территориальных реалий. Он сближал историческую географию с вспомогательными историческими дисциплинами и в свою очередь делил с другими науками свои вспомогательные области (топонимика, гидронимика и др.). Этот путь более тяготел к прагматической, «повествовательной» истории и к филологическим наукам.

Другой - историософский, где пространство обобщалось, абстрагировалось и становилось одной из основ концептуальных построений. Этот путь в большей мере примыкал к философии, к учениям об обществе, к методологии истории.

Третий - территориальный. Он мог охватывать страну в ее прошлых и нынешних территориальных границах, мог охватывать какой-либо регион. Этот путь тяготел к дисциплинарной самостоятельности исторической географии и к установлению паритетных отношений с географией, этнографией, статистикой, экономической наукой. И именно такая историческая география все более считалась необходимой отраслью исторической науки.

В русской историографии XIX в. метафизическую идею всеобщей исторической связи воплотил в «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьев. От него многое пошло в отечественной исторической науке - целые дисциплины и области изучения, введенные в оборот источники, наблюдения, идеи. Не занимаясь специально историко-географическими исследованиями, но будучи большим знатоком древней и современной географии, Соловьев, как никто другой, содействовал становлению исторической географии в России как научной дисциплины. Он соединил природу страны с ее историей, стремясь, с одной стороны, связать русский исторический процесс с общими законами исторического развития, с другой - с особенностями природы страны и характера ее населения. Он открыл и формальный путь к историко-географическому фактору: на долгие годы ввел в русской исторической науке традицию открывать общий курс истории страны обширным историко-географическим введением, обозрением природы страны.

«Ход событий постоянно подчиняется природным условиям» - это соображение, высказанное еще Геродотом, было для Соловьева принципиальным. Подчеркнутые историком мысли об обширности и редкой населенности Русской равнины, «однообразии природных форм» легли в основу целого ряда последовательных идей. Это, во-первых, идея одного народа и одного государства: однообразность занятий, производящая однообразие в обычаях, нравах, верованиях - «и равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства». Во-вторых, обратная этой идее идея «Русской государственной области», очерченной самой природой. В-третьих, это мысль о постоянной колонизации страны. Наконец, в-четвертых, мысль об однообразии частей страны и потому о крепкой связи между ними (Соловьев С.М. История России с древнейших времен: В 15 кн. М., 1959. Кн. 1, т. 1-2. С. 60-61).

С этим кругом его «внутренних» наблюдений был связан круг наблюдений «внешних». Для Соловьева «Русская государственная область» - это «украйна» (окраина) Европы со стороны Азии, но одновременно и «украйна» Азии со стороны Европы. Открытость равнины на юго-востоке, где она соприкасается со степями Средней Азии, обусловили многовековое противостояние «леса» и «степи»; «племена земледельческие с характером европейским» ведут борьбу с «хищными ордами, которые хотят жить на счет оседлого народонаселения». Историю страны осложняет и отток в степи в поисках привольного житься части населения; сбитая в «казацкие толпы», она иногда была «опаснее самих кочевых орд». Развитие научного сознания оставляет далеко в прошлом симпатии и антипатии Соловьева, но не лишает его чести быть первым в России историком, поднявшим проблемы связей взаимоотношений народов с природными условиями, определявшими направление их эволюции.

Еще один круг поднятых Соловьевым проблем - областное деление страны. Он нашел для этого прочное основание - речные системы - и указал на четыре главных исторических области: новгородскую, озерную; область Западной Двины, «т.е. Кривскую, или Полоцкую»; область Днепра, «т.е. область древней собственной Руси»; область Верхней Волги, «Ростовскую». Водоразделы, волоки, внутренние речные сети областей, естественные границы, выходы к рубежам определяли, по Соловьеву, выгоды и невыгоды географического положения областей, противоречия между естественно-географическим и политическим делением страны.

Все это (вместе с описанием мест обитания древнего населения Восточной Европы) составило у Соловьева и введение в русскую историю, и программу многих последующих историко-географических исследований в русской науке.

Между тем возникала надобность не только наблюдения, но и действительного изучения местообитания народа. Еще до «гегельянца» Соловьева «шеллингианец» Н.И. Надеждин - журналист, один из основателей русской этнографии - в попытках определить неизменный исторический облик («дух») народа обратился к его древнему пространству. Его небольшой «Опыт исторической географии русского мира» (Библиотека для чтения. 1837. № 6, ч. 2) содержал несколько замечательных идей. Одна их них, отмеченная О.М. Медушевской (Медушевская О.М. Историческая география... С. 10), состояла в том, что историческая география нужна «не только как вспомогательное средство, чтобы знать, что где случилось, но и как богатый архив самих документов, источников». Надеждин одним из первых понял, что историко-географическое знание не просто вытекает из истории, но и участвует в формировании исторического изучения. Другая его идея была изумительной для его «научного века» - не теряясь в догадках о точном смысле финских и славянских топонимов, но, установив их принадлежность тому или иному народу и нанеся места их распространения на карту, очертить местообитание, «мир» славян и финнов, что и попытался сделать Надеждин.

Его современник, историк права К.А. Неволин двинулся еще дальше. Сначала, используя преимущественно летописи и акты, он составил «Общий список русских городов» с 862 г. до своего времени (1844 г.). Затем, впервые в русской историографии используя писцовые книги, в книге «О пятинах и погостах новгородских в XVI веке» (1853) он «посадил» значительную часть упоминаемых в писцовых книгах населенных пунктов на берега рек, озер, ручьев современной ему географической карты. Административно-территориальная структура новгородских земель была раскрыта им не только в тексте, но и в специальной карте, приложенной к книге.

Еще одну, излюбленную затем страницу в русской исторической географии открыл З.Я. Доленга-Ходаковский. В 1837 г. вышло его небольшое исследование «Пути сообщения в древней Руси»; он первым собрал сведения о судоходных реках Восточной Европы и волоках между ними.

Со времени Надеждина, Неволина, Соловьева можно уверенно говорить о существовании в России исторической географии как самостоятельной научной дисциплины.

Позитивизм, пришедший на смену метафизическому взгляду на мир, отодвинул в сторону гипотезу о трансцендентной его сущности. Философы и ученые предпочли размышлениям о субстанции, диктующей единую связь явлений, всеобщую систематизацию фактов в соответствии с их возрастающей сложностью. Умозрительную философскую картину мира должна была заместить его научно выстроенная картина. Мировоззрение индустриальной эпохи - позитивизм - был весьма плодотворен в свое время в области естественных наук и техники. Ситуация в области наук о человеке и обществе оказалась сложнее. Историческая география оказалась на грани этих ситуаций.

Одна из дорог, ведших от метафизических идей к позитивистской методологии, пролегала через географию и историческую географию. Английский историк Г.Т. Бокль, один из основателей позитивизма, в двухтомной (незавершенной) «Истории цивилизации в Англии» связал развитие человека, его сознания и его истории не с великой мировой идеей, а с наблюдаемыми условиями среды. Среда не только предоставляет естественные ресурсы для человеческой деятельности, она воздействует на воспроизводство и движение населения; вместе с численностью населения она является исходным пунктом распределения имуществ и формирования «задельной платы». Та или иная среда, по Боклю, своим обликом даже определяет пути и темпы познания мира, различные виды религии, разные уровни просвещения и науки.

Позитивизм вызвал во второй половине XIX - начале ХХ в. всплеск активности в экономических науках, филологии, истории, географии. Наряду с экспедициями, путешествиями натуралистов, съемками - завершением «открытия Земли» - появились огромные обстоятельные географические описания планеты и отдельных стран. Это были многотомные труды французского географа и политического деятеля Э. Реклю «Земля» и «Всемирная география» (в рус. пер.: Реклю Э. Земля и люди. Всеобщая история. М., 1898-1901. 19 т.; Он же. Человек и Земля. СПб., 1906-1909. 6 т.) и др. Большую известность в России и за ее пределами приобрел созданный под руководством П.П. Семенова-Тян-Шанского пятитомный «Географическо-статистический словарь Российской империи». Затем под редакцией его сына В.П. Семенова выходил знаменитый справочник «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества», построенный по региональному принципу.

В спорах второй половины XIX в. о принадлежности географии к естественным наукам (о Земле) или к наукам социальным (о Человеке на Земле) согласия не было достигнуто, но сами споры оказывались лишь на пользу географии исторической. Сложившаяся во Франции географическая школа, основанная В. де ла Блашем, выдвигала на первое место изучение единства природной среды и образа жизни человека, пытаясь соединить социологию (в контовском смысле - как учение об обществе), историю и географию (Blache V. de la. Principes de geographie humaine. Paris, 1921). Одним из выдающихся результатов деятельности этой школы явился многократно переиздававшийся в 1894-1951 гг. атлас «История и география». Подобно тому, как в российских и германских университетах в стенах одних и тех же факультетов собирались исторические и филологические науки, в университетах французских и британских под одной факультетской крышей собиралось экономическое, географическое и историческое образование.

Изменился арсенал методов изучения. Вслед за данными языка исследователи стали привлекать данные о пространстве, предоставляемые археологией, этнографией и другими науками. История, занимавшаяся ранее политической и правовой стороной прошлого, превращалась в науку об обществе с типами хозяйства, собственности, культуры. Ученых позитивистского толка влекла идея открытия социальных законов, выводимых из наблюдаемого материала; это возбуждало поиски принципов и метода наблюдения. Так, один из сотрудников Э. Реклю, русский ученый и революционер Л.И. Мечников (старший брат биолога И.И. Мечникова) обратил внимание на роль рек в раннем развитии общества и выделил древние цивилизации великих исторических рек: Египетскую (Нильскую), Месопотамскую (Тигро-Евфратскую), Индостанскую (Индо-Гангскую) и Китайскую (Хуанхэ и Янцзы); он также считал возможным ставить вопрос еще об одной речной цивилизации - Среднеазиатской (Амударья и Сырдарья) (Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки. СПб., 1889. Переизд. в 1924, 1995 гг.) Древние же цивилизации Средиземноморья принадлежали, по его схемам, уже к иному, морскому типу. Французский географ Е. Левассер и немецкий географ Ф. Ратцель первыми стали разрабатывать типологические схемы зависимости плотности населения от типа хозяйственной деятельности (сколько человек может прокормить единица площади при охоте, рыболовстве и собирательстве, при различных типах скотоводства и земледелия). Антропологи и демографы, исследователи марки и сеньории, городского хозяйства и торговли по примеру своих современников-географов приступили к составлению карт распространения населения в различные времена, землевладения и земледелия, ремесел и торговых путей, планов угодий и др. (историки войн овладевали искусством военно-исторической карты ранее, с первых посленаполеоновских лет).

Общую идею С.М. Соловьева о России как стране колонизуемой продолжил и развил В.О. Ключевский. Более того, он включил историко-географический фактор в общую схему русского исторического процесса: Русь Днепровская - Русь Верхне-Волжская - Русь Московская - всероссийский, императорский, дворянский период (Ключевский В.О. Соч. М., 1956. Т. 1: Курс русской истории. С. 32-34). Но блестящий знаток географии древней и средневековой Руси (это проявилось уже в его раннем сочинении «Сказания иностранцев о Московском государстве XIV-XVII веков», 1866) и современной ему России, Ключевский, как и Соловьев, не мог уделить достаточно времени специальным историко-географическим исследованиям.

Специально вопросами исторической географии древней Руси занялся профессор Варшавского университета Н.П. Барсов. Он составил «Географический словарь русской земли (IX-XIV ст.)» (Вильна, 1865), где по летописям, актам и данным топонимики указал местоположение географических пунктов (в том числе многих исчезнувших). Капитальным трудом Барсова стали «Очерки русской исторической географии. География Начальной летописи» (Варшава, 1873; 2-е изд., испр. и доп. Варшава, 1885), где он исследовал расселение восточнославянских племен и их соседей и формирование территорий земель-княжений. Он же подготовил первое в России учебное пособие по исторической географии. Дело Барсова продолжил Ю.В. Готье. Занимаясь экономическим бытом Московской Руси, он в качестве приложения к исследованию «Замосковный край в XVII веке» под характерным подзаголовком «Материалы по исторической географии Московской Руси» (М., 1906) дал перечень станов и волостей, входивших в состав замосковных уездов. Но, в отличие от Барсова, Готье работал с совершенно иными и новыми источниками - писцовыми и переписными книгами. «Нишу» между этими исследованиями занял труд В.Н. Дебольского о географии Московского княжества XIV-XV вв. В нем впервые были систематически изучены в историко-географическом отношении завещания и договоры московских великих князей (Дебольский В.Н. Духовные и договорные грамоты московских князей как историко-географический источник. СПб., 1901-1902. 2 т.). А.М. Андрияшев опубликовал составленные по писцовым книгам материалы по исторической географии новгородских земель (Андрияшев А.М. Материалы для исторической географии Новгородской земли. М., 1913. Ч. 1: Списки селений; М., 1914. Ч. 2: Карты погостов). В источниковедческом и историко-географическом ключе была написана и работа Е.Е. Замысловского «Герберштейн и его историко-географические известия о России» (СПб., 1884). Замысловский поставил перед собою задачи и проверить известия С. Герберштейна с привлечением описаний других иностранных путешественников и русских источников, и написать историю географических сведений о Восточной Европе, и дать сводный очерк географии России во второй половине XVI в. «Замкнул» этот круг историко-географических трудов М.К. Любавский магистерской диссертацией «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания литовского статута» (М., 1892). Так за четыре десятилетия университетская либеральная историческая наука с привлечением новых источников и используя новые методы построила непрерывный общий контур исторической географии Восточной Европы от IX до рубежа XVII-XVIII вв.

Повышение интереса к историко-географическим работам в пореформенной России вызывалось рядом факторов и зримо расходилось по трем направлениям. Одно из них проистекало из самой исторической науки - успех взгляда на историю России как страны колонизуемой, намеченного Соловьевым и развитого Ключевским, вызвал поток частных работ о заселении и земледельческом освоении окраин страны. Это были труды Д.И. Багалея, И.Н. Миклашевского, П.А. Соколова об освоении степных южных и юго-восточных окраин страны, Г.И. Перетятковича о колонизации Поволжья в XV - начале XVIII в., П.Н. Буцинского о заселении Сибири и др. В работах А.А. Спицына и Н.П. Загоскина было продолжено изучение водных путей допетровской Руси. Особенность этих работ состояла в том, что территориальные, историко-географические наблюдения (источники и пути миграции, районы и границы ее распространения) связывались с «экономическим бытом» населения, путями сообщения и основывались на изучении, главным образом, приказной документации и актов. Либеральная историография постепенно вынашивала мысль о том, что самодеятельная, «народная» колонизация была естественным, гуманным и не менее важным фактором, чем экспансия, направляемая властью. Другое направление интересов было так или иначе связано с социальными ожиданиями, с надеждами на привлечение «общественных сил» к делу реформ - это история административного деления и местного управления страны в XVI-XVIII вв. (работы К.А. Неволина, М.М. Богословского, Ю.В. Готье). Намечалось третье направление: к концу XIX в. стали уже актуальными вопросы об исчезновении лесов и о былой границе леса и степи, обмелении рек, об аридизации степи и ухудшении качества земель; нужно было обращаться к прошлому. Но эти вопросы привлекали, главным образом, внимание ученых-естествоиспытателей и географов (В.В. Докучаев, Г.И. Танфильев) и лишь в немногой мере историков.

Об успехах исторической географии в России свидетельствовало умножение учебной литературы. Вслед за Н.П. Барсовым историко-географические курсы были созданы С.К. Кузнецовым, М.К. Любавским, С.М. Середониным, А.А. Спицыным, хотя они оказались посвящены лишь части уже поднятых проблем: местам и границам расселения племен Восточной Европы в I - начале II тыс. н.э., территориям средневековых княжеств.

Планка, заданная Соловьевым, открывшим многотомную «Историю России» главой о «природе Русской государственной области и ее влиянии на историю», и Ключевским, посвятившим вводные III и IV лекции «Курса русской истории» историко-географическому обозрению Европейской России, была столь высока, что уже нельзя было обойтись ни в новом курсе, ни в фундаментальном исследовании без предварительного изучения или представления географического пространства истории. С.Ф. Платонов начал свои «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв.» (СПб., 1899) главой «Области Московского государства»; он впервые выделил исторические области России по состоянию на конец XVI - начало XVII в. Выпуская накануне Первой мировой войны пятитомную «Русскую историю», М.Н. Покровский заказал геологу и палеонтологу В.К. Агафонову первую главу «Великая российская равнина в прошлом» (Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. М.: Мир, [1909]. С. 9-38). То же самое сделал и М.С. Грушевский, начиная свой многотомный труд (Грушевский М. Киевская Русь. Введение: Территория и население в эпоху образования государства. СПб., 1912. Т. 1).

Историческая наука ХХ в. не похожа на науку предшествующих двух столетий. Противоречия века, многократные и разнородные потрясения социума и осознание ценности и хрупкости человеческой цивилизации; раскол человеческого сообщества на противоборствующие группировки в планетарном масштабе и осознание единства планетарного сообщества; выдающиеся открытия и достижения науки и техники и нарастающий вал за валом кризис в объяснении мира природы и человека и его истории; необычайное усложнение задач исторического изучения и пришедший на смену господству какой-либо познавательной идеи методологический плюрализм - это и многое другое кардинальным образом изменяло облик исторической науки, смысл и характер деятельности историков. Эти процессы не одинаково протекали в различных областях исторического изучения. Специальные дисциплины истории (вспомогательные исторические дисциплины, историческая география и др.), как более эмпиричные, инструментальные, профессионализированные, менее доступные идеологическим и теоретическим вторжениям, в большей мере сохраняли традицию. Но они тоже значительно изменились в ХХ в. Их изменения направлялись, главным образом, по пути обогащения и углубления самого предмета исследования, сохранения и умножения профессионализации, обретения этими дисциплинами большей самостоятельности и вместе с тем вступления их в обширные междисциплинарные контакты с последующим вхождением этих дисциплин в единое формирующееся поле гуманитарного знания.

Историческая география сыграла большую роль в восстановлении доверия общества к европейской исторической науке, основательно пострадавшего во время Первой мировой войны и формировании новых направлений в изучении истории. И ранее весьма авторитетная во Франции (Э. Реклю, В. де ла Блаш), география стала одной из важнейших компонент в универсальной междисциплинарной истории человека, которую стремилась выстроить «Школа Анналов». Проблемам истории человека в географической среде, определяющей его занятия, психологию, даже облик были посвящены первые крупные работы Л. Февра, написавшего, кстати, и «Географическое введение в историю» (Febvre L. La terre et evolution humaine. Renaissance du livre. Paris, 1922; Febvre L. A Geographical Introduction to History. London, 1950) и М. Блока (Bloch M. Les caracteres originaux de l'histoire rural francaise. Paris, 1931). Огромное место проблемы исторической географии заняли в трудах Ф. Броделя - и в его историко-географическом исследовании «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» (Braudel F. La Mediterranee et le monde mediterraneen a l'epoque de Philippe II. Paris, 1949) и в многотомном издании «Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв.» (Рус. пер.: М., 1986-1992. 3 т.). Именно он подвел итог историко-географического универсализма «Школы Анналов» формулой: «Пространство, будучи источником объяснения, затрагивает все реальности истории, всё, имеющее территориальную протяженность: государства, общества, культуры, экономики...». Историко-географический материал играл большую роль в историософских наблюдениях английского историка А. Тойнби, расположившего 21 выделенную им цивилизацию в 16 регионах планеты; в построениях американского историка и политолога С. Хантингтона, подразделившего человечество на 8 главных цивилизаций по религиозно-географическому принципу.

Новым явлением в европейской и американской исторической географии в ХХ в. стало выявление ее практической, даже утилитарной пользы. Так, докторская диссертация шведского географа В. Вильяма-Уллсона «Географическое развитие Стокгольма с 1850 по 1930 г.» (William-Olsson W. Huvuddragen av Stockholms geografiska utveckling 1850-1930. Stockholm, 1937) сыграла определенную роль в последующем территориальном планировании города и городского хозяйства, так же как и исследование истории Промышленного пояса США работавшим в Швеции последователем В. де ла Блаша географом С. де Геером (De Geer S. The American Manufacturing Belt. N.Y., 1927) оказалось востребованным практикой. В последующем подобные заказные и грантовые работы стали распространенным явлением.

География как наука, начиная с 20-х гг. все более проникалась гуманистическими тенденциями и порождала такие отрасли, как историческое ландшафтоведение, историческая география народонаселения, экономическая и историко-экономическая география, география урбанистики и др. В 20-е гг. в европейских университетах и научных организациях оформляется как область исследований и как субдисциплина так называемая «социальная география». Результаты таких социально- и историко-географических исследований несли фундаментальное знание и играли определенную роль в прогнозировании расположения объектов экономики, реструктуризации старых и освоении новых территорий, в планировании транспортных трасс.

Некоторая часть географов не только занималась «социальной географией» настоящего и прошлого, но и полностью переходила к работам в области исторической географии, преимущественно древней и средневековой, как, напр., английские географы Г. Дерби и В.Р. Мид и др. (Darby H.C. An Historical Geography of England before A.D. 1800. Cambridge, 1936; Mead W.R. An Historical Geography of Scandinavia. London, 1981; и др.), американский географ Х. Арендт (Arendt H. The Human Condition. Chicago, 1958; Arendt H. Men in Dark Times. N.Y., 1968) и др. Несколько позднее - с 70-х гг.- это же явление наблюдалось и в тогдашней советской географической науке (И.А. Витвер, В.С. Жекулин, Л.И. Иоф, В.В. Максаковский и др.): курс исторической географии, исчезнувший в СССР на исторических факультетах, появился на факультетах географических.

Развитие географии как точной науки в XX в., «социальная география» с ее проблематикой и методами, возросшая роль географического материала в историософских построениях обогатили проблематику, принципы и методы исторической географии. В системе географических наук она была отнесена не к вспомогательным, а к пограничным дисциплинам, сформировавшимся на стыке географии и истории. В системе исторических наук она переставала считаться вспомогательной дисциплиной и также двигалась к статуту пограничной.

В советской же исторической науке путь исторической географии складывался противоречиво и неровно. В 20-30-е гг., во времена борьбы историков-марксистов во главе с М.Н. Покровским за утверждение «единственно научной марксистской методологии», эта буржуазная наука не была никому нужна ни в пролетаризирующейся высшей школе, ни в практической деятельности. Вера в железные законы социально-экономического развития и классовой борьбы смела историческую географию - вместе с историей - с университетской кафедры, а убежденность в полной переделке страны на новых началах снимала нужду в учете историко-географического опыта в административном делении, демографической политике, экономическом строительстве и районировании и т.п. В решении этих проблем возобладали политические и технократические подходы. Проблема географического фактора в истории, если и остается значимой для географов, надолго уходит из поля зрения историков. Занятия исторической географией продолжали только ученые «старой школы» в отведенных им «резервациях» - маленьких институтах при факультетах общественных наук (ФОНах), этнофаках и ямфаках, сменивших классические историко-филологические факультеты. Но именно ученые «старой школы», прислушиваясь к веяниям времени, вносили в занятия исторической географией новые экономические и социальные проблемы.

Продолжал свою работу - до ареста в 1929 г. - М.К. Любавский. В новой книге «Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра» (М., 1929) он не только сменил регион изучения (ранее его работы были посвящены в основном Литве), но и пополнял изучение проблем колонизации, которые занимали его ранее, проблемами формирования территорий, освоенных в хозяйственном, социальном и политическом отношениях. С.В. Бахрушин плодотворно занимался историей освоения Сибири (Бахрушин С.В. Исторический очерк заселения Сибири до половины XIX века // Очерки по истории колонизации Севера и Сибири. М., 1922. Вып. 2). К.В. Кудряшов собрал и подготовил к изданию «Русский исторический атлас» (М., 1927), в котором наряду с традиционными политическими картами появились карты историко-хозяйственные. Новые для российской исторической географии проблемы поставил другой ученый «старой школы», П.Г. Любомиров. В Энциклопедическом словаре бр. Гранат в статье «Россия» и в опубликованной посмертно книге «Очерки по истории металлургической и металлообрабатывающей промышленности в России (XVII, XVIII и нач. XIX вв.)» (М., 1937) он сделал шаг вперед от построений С.Ф. Платонова - наметил экономические районы России в XVII-XVIII вв.

Между тем, географические науки не испытывали столь сильного давления идеологии, как науки исторические, и стали в своем развитии определенно опережать последние. На эти годы пришелся расцвет деятельности академика Л.С. Берга, рождение отечественного ландшафтоведения и климатологии (в том числе исследований прошлого ландшафта и климата страны), формирование этногеографии, предмет которой В.Г. Богораз (Тан) уже в 20-е гг. соотносил с распространением культуры на Земле. Но приход части географов в историческую географию в нашей стране состоялся значительно позднее.

Со второй половины 30-х гг. ситуация в идеологической сфере и в советской исторической науке частично изменилась: была возвращена в школу и в науку «гражданская история» (хотя, в значительной мере, как «управляемое прошлое»), вместе с историей возвращались и ее специальные дисциплины. Утраты были значительны, многое приходилось начинать с самого начала, а исторической географии оказался отведенным лишь ареал древности и раннего средневековья. Историко-географические обозрения более никогда - вплоть до настоящего времени - не открывали ни учебники, ни многотомные исторические нарративы. Тем не менее, восстановление профессионализма началось. Во многом это объяснялось подъемом исследований древности и феодальной эпохи накануне, во время и после Великой Отечественной войны и возвращением в «сталинско-академическую» историографию опытных ученых.

Как бы это ни показалось странным (в ситуации тогдашней борьбы с «дворянско-буржуазной историографией» и ее «наследием»), естественное движение историко-географических исследований продолжило, развило, обогатило именно то, что было достигнуто дореволюционной наукой и теплилось в 20-е гг.

Самыми сильными сторонами советских историко-географических исследований этих лет стали широкое использование данных истории материальной культуры (открываемых археологами вещественных источников); сосредоточенное внимание на проблемах социально-экономической истории и, следовательно, исторической географии землевладения и хозяйства; синтез этнической и экономической исторической географии. Так, с привлечением данных археологии на более прочную почву было поставлено изучение расселения и ареалов культур восточнославянских, балтских и финно-угорских племен в трудах археологов П.Н. Третьякова (Третьяков П.Н. Восточнославянские племена. Л., 1948; Он же. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Л., 1966; Он же. У истоков древнерусской народности. Л., 1970), Н.Н. Воронина, М.К. Каргера и др. (История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Материальная культура / Под ред. Н.Н. Воронина, М.К. Каргера, М.А. Тихановой. М.; Л., 1948; Каргер М.К. Древний Киев. М.; Л., 1958-1961. 2 т.; Он же. Новгород Великий. М.; Л., 1961 и др.). Форсированное изучение социально-экономических отношений Древней Руси имело одним из своих результатов создание устойчивых представлений о хозяйственной структуре ее пространства. В трудах Б.Д. Грекова («Киевская Русь», «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века»), в многочисленных публикациях археологов (напр.: Довженок В.I. Землеробство древньоi Русi. До середини XIII ст. Киев, 1961) раскрывалась пространственная структура древнерусского земледелия. В книге Б.А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» (М., 1948) были отмечены все известные к тому времени места распространения выплавки железа, металлообработки, гончарного дела и других ремесел вплоть до времени монгольского нашествия. М.Н. Тихомиров, исследуя природу древнерусского города, составил (главным образом, по летописям) списки городов, существовавших до монгольского нашествия, и локализовал их на картах древнерусских земель (Тихомиров М.Н. Древнерусские города. М., 1946; 2-е изд. М., 1956). А.Н. Насонов «замыкал круг» новым в сравнении с прежней историографией исследованием «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства» (М., 1951) - новым, ибо эта проблема была поставлена им не только в этнические и политические, но и хозяйственные и социальные рамки. Огромное значение имел авторский картографический материал, сопровождавший большинство из этих исследований. Вместе с пространством Древней Руси в орбиту историко-географического изучения вовлекались структуры пространств Хазарского каганата (М.И. Артамонов), половецкой степи (К.В. Кудряшов) и др. Значение этих исследований состояло еще и в том, что они становились базой для изучения в историко-географическом отношении отдельных земель и княжеств IX-XIII вв.

Историческая география средневековой России прирастала в эти годы иначе - главным образом, открытием новых письменных источников, массовым вовлечением в научный оборот актов, исследованием феодального землевладения. Огромную роль в развитии отечественной исторической географии вообще и исторической географии средневековой России в частности играли исследования М.Н. Тихомирова (Тихомиров М.Н. Россия в XVI веке. М., 1962; и др.). М.Н. Тихомиров открыл «Список русских городов дальних и ближних», частью опубликовал, частью ввел в научный оборот в своих трудах новые летописные тексты, исследовал рождение самого термина «Россия», но главное - дал обширное и обстоятельное описание «Русской земли» в целом и ее составных частей так, как они воспринимались современниками в XV-XVII вв. и как они оцениваются историком середины ХХ в. Прежняя политическая историческая география процесса складывания Московской Руси была пересмотрена Л.В. Черепниным на основе актового материала и на основе представлений о формировании и эволюции феодального землевладения (Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV-XV веках: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960). Труды по отдельным регионам средневековой Восточной Европы (В.Т. Пашуто по Галицко-Волынской Руси, В.Н. Бернадского по Новгородской земле, Н.В. Устюгова по Прикамью, А.А. Введенского по Приуралью, В.И. Шерстобоева и В.И. Шункова по Сибири и др.) и особенно многочисленные, нередко «точечные» исследования хозяйства и торговых связей в XVII в. заново формировали картину экономического и социального пространства России XV-XVII вв. Ее ощутимым слабым местом была география средневекового города - единственная в эти годы монография А.М. Сахарова «Города Северо-Восточной Руси XIV-XV вв.» (М., 1959) решала не столько историко-географические, сколько социально-экономические и политические задачи.

Историческая география XVIII-XIX вв. создавалась в эти годы уже на чистом листе, без историографической традиции. Иным был и состав ранее мало изучавшихся источников: законодательство, делопроизводственные документы государственных учреждений, фискальные описания и др. В исторической географии XVIII-XIX вв. обозначились три главных направления - исследования размещения промышленности, историко-демографические исследования и историческая география сельского хозяйства. Историко-географические наблюдения здесь еще в большей мере, чем для предшествующего периода, являлись «попутной» продукцией изучения социально-экономической истории.

Первое из этих направлений было связано со стремлением определить степень развития новых, капиталистических отношений в России. В трудах С.Г. Струмилина, Б.Б. Кафенгауза, Н.И. Павленко, В.Я. Кривоногова, О.И. Васильевской, А.П. Глаголевой и др., посвященных истории металлургической промышленности России, рассматривались вопросы формирования горно-металлургических районов России в XVIII в. (главным образом, уральских, олонецких и липецких заводов), численность и дислокация предприятий, пути транспортировки продукции. Подобные же исследования в отношении размещения и связей предприятий текстильной и легкой промышленности вели Е.И. Заозерская, Е.И. Индова, И.В. Мешалин, К.А. Пажитнов. Размещению крупной промышленности России в XIX в. (по документам Министерства финансов и других ведомств) были посвящены специальные работы В.К. Яцунского и Ю.Я. Рыбакова (Яцунский В.К. Социально-экономическая история России XVIII-XIX вв. М., 1973 и др.).

Потребностями обеспечения социально-экономической истории были вызваны и исследования численности и миграций населения. В.К. Яцунский одним из первых обратился к систематическому изучению изменений в численности и размещении населения России в результате естественных процессов, присоединений новых территорий, миграций (Яцунский В.К. Изменения в размещении населения Европейской России в 1724-1916 гг. // История СССР. 1959. № 1). Общие подсчеты народонаселения России проводили для второй половины XIX - первой половины XX в. А.Г. Рашин (Рашин А.Г. Население России за 100 лет. М., 1959) и несколько позднее и в значительно большем объеме - Я.Е. Водарский (Водарский Я.Е. Население России за 400 лет (XVI - начало ХХ вв.). М., 1973). Но совершенно особое место заняли работы В.М. Кабузана, приступившего в 50-е гг. к систематическому изучению фискальных описаний и исчислению населения. Уже первая его книга (Кабузан В.М. Народонаселение России в XVIII - первой половине XIX в (по материалам ревизий). М., 1963) открыла перспективность этого изучения, занявшего в научной деятельности автора уже около 50 лет.

Третье из этих главных направлений - историческая география сельского хозяйства - несмотря на обилие стандартных работ по аграрной истории, было представлено лишь немногочисленными собственно историко-географическими исследованиями. Но среди них было особенно ценное исследование, основанное на ранее практически не тронутых исторических источниках, - книга Л.В. Милова «Исследование об «Экономических примечаниях» к Генеральному межеванию: К истории русского крестьянства и сельского хозяйства второй половины XVIII в.» (М., 1965). Задуманная и выполненная как источниковедческое исследование книга развернула пространственную картину землевладения и земледелия в том масштабе, который был ранее недоступен исследователям вотчинного и крестьянского хозяйства.

Этап позитивистского, по сути, существования отечественной исторической географии заканчивался в 70-е годы. Подходил новый, современный ее этап.

 

М.Е. Бычкова

 

ГЕНЕАЛОГИЯ НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ

 

Генеалогия стала называться вспомогательной исторической дисциплиной в первой половине XVIII в., когда в ряде германских университетов были созданы соответствующие кафедры вспомогательных исторических дисциплин.

Однако присутствие генеалогии в жизни общества началось гораздо раньше и было вызвано конкретными потребностями: раздел имущества между членами семьи, когда право наследования определялось степенью родства между ее отдельными членами; наследование дворянского титула, соблюдение степени родства при вступлении в брак, которого требовали церковные правила, и многие другие обстоятельства.

В Средние века сформировались представления о рыцарской культуре, универсальные для ряда европейских государств. Кроме единообразия рыцарского вооружения, придворного этикета, единого круга поэтических произведений, которые одни и те же менестрели пели при различных дворах средневековых правителей, существовал также единый набор качеств, которыми должен обладать благородный рыцарь. Кроме силы, благочестия, доброты и т.д. он должен был иметь знаменитых, благородных предков; среди них было желательно назвать имена святых или чудотворцев, что само способствовало формированию харизматичного образа рыцаря. Это вело к появлению легенд о происхождении, где бы рассказывалось о жизни и подвигах благородных предков.

Особенностью русских генеалогий XV-XVI вв. было то, что князьями были только Рюриковичи, потомки великих киевских князей, Гедиминовичи, потомки литовских великих князей, и незначительный круг княжеских родов, выехавших из Литвы. В средневековой России не сформировалась разветвленная система дворянских титулов, которые могли переходить и по женской линии. Это, как и исключенность женщины из общественной жизни, привело к тому, что в русских родословиях практически нет женских имен. Эта особенность русских родословий существенно затрудняет проведение гендерно-генеалогических исследований периода Средневековья.

Еще одна особенность родословных росписей, составленных до середины XVII в., состоит в том, что все они начинаются с появления родоначальника при дворе русских князей; вся предшествующая история рода отсутствует. Римских предков (т.е. происхождение от «потомка» римского императора Августа Рюрика - таковым он становится в конце XV в.) имела только правящая династия. Таким образом правящая элита отделялась от европейского или восточного дворянства, а правящий дом - от элиты. Однако после смены династии на русском престоле, с середины XVII в. дворянские семьи, выдвинувшиеся по службе уже при Романовых, начинают свои росписи с истории рода задолго до появления первого предка в Москве. Их история может начинаться в Польше, Италии, на Востоке; предки служат разным государям, переезжают из одной страны в другую. Это не только расширило круг стран, где жили предки русских дворян, но и свидетельствовало об их родстве с европейским дворянством.

Принципы составления родословных документов, существовавшие в практической генеалогии Средних веков, были продолжены в родословных справочниках Долгорукова, Лобанова-Ростовского, Руммеля и Голубцова. Научный подход здесь проявился в обосновании родства между отдельными членами семьи и проверке биографических данных. Большой вклад в развитие научной генеалогии внес Н.П. Лихачев.

Развитие научной генеалогии в России с 30-х гг. XX в. было заторможено. Фактически ей отводилась вспомогательная роль при описании музейных и архивных материалов. Возрождаться как вспомогательная историческая дисциплина генеалогия начала во второй половине века в работах Веселовского, Зимина, Бычковой и др., посвященных политической истории средневековой России.

Большое значение для разработки новых направлений генеалогических исследований имели статьи О.М. Медушевской, опубликованные в 70-80-х гг. В них впервые было проанализировано взаимодействие генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины и практической генеалогии. Было ясно показано, как новые методы идентификации сведений различных источников, относящихся к одному лицу или семье, разработанные исторической наукой, могут усовершенствовать практические генеалогические разыскания. Благодаря работам О.М. Медушевской сформулированы приемы генеалогического исследования в контексте изучения цивилизационных процессов.

В последние десятилетия все более активно проявляется интерес к истории семей. Выходят книги по истории отдельных родов, которые в Западной истории появились еще в середине XVI в., а в России были популярны в конце XIX - начале ХХ в. Массовый интерес к практической генеалогии не всегда приводит к результатам, которые можно признать положительными. Й. Вольф писал, что в генеалогии любая ошибка писца, совпадение имен и прозвищ давали возможность (и она всегда использовалась) приписаться к более древнему роду. Это же наблюдается и сейчас. Увлекшись древностью своего происхождения, генеалоги-любители иногда так интерпретируют добытые факты, что использовать их работы в качестве первичного справочника в историческом исследовании становится невозможным. Интерес к практической генеалогии иногда сопровождается желанием услужить сильным мира сего. Известны случаи, когда высокопоставленные чиновники заказывали генеалогию своих родов, в которой бы они выводились из «старинного» дворянства». Таким образом, наблюдается известная цикличность в восприятии генеалогии в обществе. Ныне перед ней в ее практической ипостаси ставятся порой задачи, характерные, как было показано выше, для средневекового сословного общества.

Между тем, перед генеалогией как вспомогательной исторической дисциплиной стоят актуальные исследовательские задачи. Многие источники ждут своего изучения. Очевидна роль генеалогии в полидисциплинарных исследованиях, привлекающих данные дипломатики, антропонимики, сфрагистики, иных наук.

 

По материалам сборника: Вспомогательные исторические дисциплины - источниковедение - методология истории в системе гуманитарного знания: материалы XX науч. конф. Москва, 31 янв. - 2 февр. 2008 г. / редкол.: М.Ф. Румянцева (отв. ред.) и др.; Рос. гос. гуманитар. ун-т, Ист.-арх. ин-т, Каф. источниковедения и вспомогат. ист. дисциплин. -  М.: РГГУ, 2008. - Памяти О.М. Медушевской.

 

Обновлено 25 января 2008