Научный доклад

 

О.М. Медушевская

ИСТОРИЯ В ОБЩЕЙ СИСТЕМЕ ПОЗНАНИЯ:

СМЕНА ПАРАДИГМ

Доклад на XIX международной научной конференции «Единство гуманитарного знания: новый синтез» (Москва, РГГУ, 25 – 27 января 2007 г.).

 

 Единство гуманитарного знания не самоцель. Смысл состоит в том, что науки, достигшие необходимого уровня философской ориентированности и теории, стремятся выработать согласованное представление о своем общем объекте, – как наблюдаемой и относительно стабильной части реальности – для того, чтобы каждая из наук, обращаясь к этому объекту в поисках информации, соответственно своему исследовательскому предмету, могла соотносить с другими критериями достоверности полученных данных. В этой ситуации возникает возможность диалога наук между собой по принципу взаимодополняемости, добиваясь нового уровня представлений о целостности объекта и пределах точности знания. Такую согласованность теоретического основания и мнения общества принято называть парадигмой, и она, по идее ее автора, соединяет когнитивный аспект науки с состоянием научного сообщества.

 Науки имеют общую цель – предоставление обществу нового, системно выстроенного, доказательного знания, ради получения которого цивилизованное общество нового и новейшего времени создает и поддерживает в рабочем состоянии социальный институт науки. Возникают концепции профессионализма, ученые получают определенный статус социального слоя, формируется научное сообщество. Это сообщество, в свою очередь, представляет собой неформальное объединение профессионально образованных ученых, разделяющих общие идеи данной области науки, вырабатывают свои критерии проверки научных результатов и соответствующие этические нормы по отношению к способам добывания и распространения научного знания. Понятно, что оставаться в пределах одного лишь гуманитарного знания при данном подходе недостаточно. Находясь в пределах специфически человеческих параметров, никакая наука не сможет ответить на главный, по существу, вопрос: как данный феномен (напр., способность обмениваться знаками) соотносится с окружающим миром. Целесообразно поэтому взять другой ракурс и рассмотреть в данном случае историю в ее отношениях с общей системой.

 Известно, что наблюдатель, находящийся внутри функционирующей системы, не может получить о ней целостного представления, поскольку сам является ее частью и движется вместе с ней. Поставив историю в связь с другими науками – не только о человеке, но и о природе в широком смысле слова, – попытаемся лучше понять собственную ситуацию со стороны. Тем более, что сам этот вопрос имеет существенную динамику. За прошедший XX – начало XXI вв. взгляды сообществ на отношения между науками о природе и науками о духе существенно изменились. От утверждений о принципиальном различии возможностей поиска типологий и законов в номотетике и неструктурированности уникальных вариантов в идиографике – до, в настоящее время, общего стремления к сближению, когда одно лишь обозначение качества «междисциплинарности» делает исследование более привлекательным.

 Итак, если вопрос о единстве наблюдаемого эмпирического объекта столь важен для научного сообщества, то правомерно с него и начать: может ли историческая наука существовать в едином эпистемологическом пространстве наук о человеке и наук о природе, добиваться желаемого единства, изучать единый объект и получать данные от наблюдений и их логических интерпретаций, проверять свои результаты общенаучными методами. Только в этом случае, подчеркнем, возможно говорить о равноправном диалогах и взаимодополняемости данных. Поставив вопрос таким образом, мы обнаруживаем, что в историческом профессиональном сообществе представлены оба ответа. Прежде всего на вопрос о том, существует ли у истории наблюдаемый объект. Если история «сама» создает свой объект, то диалога не возникает. Если, напротив, история есть наука эмпирическая, то стоит далее рассматривать этот объект, его специфику, методы наблюдения в сравнении с науками о природе, – тогда диалог возможен, и даже увлекателен для обеих сторон, несмотря на очевидные трудности. Нужно правильно понять ситуацию, которой придает дополнительную сложность своеобразное двоемыслие, которое также представлено в сообществе. Ученый готов представить сообществу результаты своего исследования в соответствии со всеми требованиями академической науки в целом, за исключением одного: с помощью каких методов эти результаты получены. Но то, что правомерно в искусстве – создавать объект, руководствуясь только законами, самим автором над собою поставленными, – не работает в науке, поскольку обсуждение метода это и есть начало диалога о взаимодополняемости данных. Мешает общей ситуации неразграниченность двух парадигм, причудливое сочетание, стремление модернизировать традиционалистский, нарративистский подход историков, не меняя его по существу, с помощью заимствованной терминологий из других, более востребованных и популярных областей знания. Перенос терминов дает эффект метафоры, слегка облегчает понимание в тех пределах, какие доступны метафоре – не более того. Камуфлируется методологическая неразграниченность теоретических парадигм. Поэтому сразу же следует определить ситуацию в историческом сообществе как смену парадигм. Одна из них – традиционная, нарративистская, и другая – феноменологическая по своей основе, источниковедческая по ключевой позиции. Каждая из двух парадигм отвечает на главный вопрос об объекте исторической науки различным образом (диаметрально) и поэтому далее различается вся система отношений с другими науками, в том числе и с науками о природе. Традиционная модель строит отношения с другими науками иерархически: одна наука главная, другая вспомогательная (они могут меняться местами), но суть не меняется: вспомогательная наука может лишь помочь главной в деталях, она не создает нового качества. Если это наука – история, то в свою очередь, точные науки (хронология, метрология, математика) выступают как вспомогательные, точно так же, как естественная наука – география, которая помогает определить место исторического события. О взаимодополняемости и формировании нового научного представления об общем объекте нет и речи, нет и общих критериев верифицируемого знания.

 Напротив, феноменологическая парадигма истории имеет свои ответы на вопрос об общности объекта наук и их различии, и, следовательно, о диалоге наук и взаимодополняемости данных о природе и человеке. О главных параметрах феноменологической парадигмы имеется созданная за последнее столетие значительная литература. Поэтому главное внимание стоит сосредоточить на примерах конкретного, уже состоявшегося подхода на ее основе – не междисциплинарного в традиционном иерархическом смысле, но на примере нового отношения между науками – метадисциплинарного синтеза, взаимодополняемости, в результате которого возникают (должны и будут возникать, поскольку есть принципиальная возможность) примеры создания новых направлений исследований, где наука о природе и наука о человеке выступают как взаимодополняющие. Возьмем один, но зато вполне состоявшийся пример – историческая география. Далее попытаемся рассмотреть условия, необходимые и достаточные для создания метадисциплинарных направлений подобного типа.

 География – естественная наука, изучающая оболочку планеты в ее динамике и статике. Уже возникший метадисциплинарный синтез дал новое качество исторической географии как дисциплине, помогающей не только локализовать место исторического события, но и изучить нечто гораздо более сложное – взаимодействие человека и природы как в статике единого, всегда одного и того же (Э. Гуссерль) реального мира, так и в динамике отношений человека и природы, биосферы и ноосферы в конкретном воплощении, наблюдаемом гуманитариями и естественниками едином объекте.

 Таким образом, традиционная парадигма нарративной логики может предложить историку различный «способ сборки» исторических остатков или исторических высказываний, сохранившихся в источниках. Создание исторического нарратива при данном подходе мало отличается от того, что создает в своем воображении художник. Недаром исследователь нарративной логики историков (Анкерсмит Ф. Нарративная логика историков. М., 2003) не видит особых отличий подобного типа исследований от исторического романа. Со своей стороны отметим, что различие все же есть, и оно состоит в том, что такое исследование основывается на проверке достоверности каждого в отдельности высказывания и подлинности обозначенного места и времени, – по отношению, разумеется, к теме исторического повествования. Но философ прав в том, что сам способ создания произведения в обоих вариантах один и тот же. Логика нарратива может модифицироваться, но принцип ее не меняется. Поэтому приходиться говорить о смене парадигм, а не об их эволюции. В рамках традиционной нарративной логики происходит и модификация исторического метода в условиях смены парадигм.

 В условиях перехода от европоцентризма к глобализации нарративистская логика историка не работает, поскольку нового способа сборки он в своем опыте не находит. Смена парадигм начинает осознаваться как неизбежная. Основатели Школы Анналов оставили идеи до сих пор не утратившие актуальности. Одна из них – идея междисциплинарности (Февр Л. Бои за историю. М., 1991). Но междисциплинарность в условиях господства нарративистской парадигмы может реализоваться лишь иерархически: новую тематику задает востребованная антропология – историк обогащает тему историческим материалом и т.д. Еще более важная идея основателей Школы Анналов осталась неуслышанной. В своей знаменитой работе, к сожалению, оставшейся незавершенной, М. Блок довольно резко осудил нарративистскую логику истории, определив ее как состояние зацикленности в «эмбриональной форме повествования» (Блок М. Апология истории. М., 1986. С. 11) и отметив в данной связи, что история «как серьезное аналитическое занятие» была (в 1943 г.) «еще совсем молода». Этим и объяснялся парадокс, берущий свое начало с конца XIX в., когда историческое сообщество само себя вывело за пределы эмпирических наук, некритически и наивно интерпретировав идеи неокантианства о фундаментальном различии объектов наук о природе и наук о духе и методов их изучения.

 Иную трактовку предлагает феноменологическая парадигма истории. Она позволяет рассматривать историю как науку, имеющую свой эмпирический объект. Человек в процессе целенаправленной деятельности создает свой интеллектуальный продукт, который становится основным источником информации наук о человеке, а через продукт информации – о мире в целом. Произведения, созданные целенаправленно и осознанно, имеют материальную форму, свой образ, который соотнесен с законами окружающего реального мира. При данном источниковедческом подходе историческая наука имеет свой материальный объект, становится наукой наблюдения. Разумеется, произведения человека и природные недискретные объекты природы изучаются различными методами.

Но данный подход создает для двух типов наук возможности взаимодополняемости, получения информации о взаимодействии человечества (как части мирового универсума, по А.С. Лаппо-Данилевскому) с окружающим миром, и более того, науки о природе включают в свое рассмотрение процесс превращения биосферы в ноосферу (В.И.Вернадский), используя для изучения объекты как природного, так и человеческого, целенаправленного происхождения. Историческая география дает нам положительный пример реализации принципа метадисциплинарного взаимодействия истории, как науки гуманитарной, и географии, как науки естественной, по принципу взаимодополняемости данных и создания нового знания. Каковы же необходимые и достаточные условия, которые понадобились для реализации теоретической возможности в исследовательской и образовательной практике? Во-первых, для этого необходима теоретическая разработанность логики науки в виде особого ее раздела – наукоучения. Об этом в свое время писал основатель феноменологического подхода Э. Гуссерль. В рассматриваемом нами прецеденте налицо была, с одной стороны, разработана логика и методология истории в частности, методология источниковедения. Но, с другой стороны, была разработана и логика самой географии как естественно-научной области познания и на ее основе создана теория исторической географии как дисциплины, способной не просто «помогать» историку, но вступать в конструктивный диалог взаимодействия (В.К. Яцунский). Ученый обосновал и аргументировал оригинальную концепцию предмета и задач данной науки, изучающей основные аспекты географии физического природного мира, планеты и географии политической и экономической, размещения населения и хозяйства в их исторической длительности, иначе говоря – в процессе превращения биосферы в сферу человеческого разума, ноосферу (Яцунский В.К. Историческая география. Постановка проблемы и задач исследования // Историческая география XVII–ХVIII вв. М.,1955.с. 3–20). В дальнейшем данная концепция была принята в общенаучной среде (БСЭ и СИЭ. СИЭ. М., 1965. С. 514–517).

 Во-вторых, взаимодействие исторической концепции в ее источниковедческой парадигме и концепции исторической географии было осуществлено на уровне общеобразовательной университетской модели нового уровня. Это событие произошло в Историко-архивном институте, когда проф. А.И. Андреев пригласил для создания общего курса исторической географии В.К. Яцунского. Новая образовательная концепция, созданная и апробированная на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин, кардинально отличается от традиционной образовательной модели, ориентированной в основном на подготовку специалистов, транслирующих новым поколениям уже готовое знание и поэтому ориентированных на создание «исторических полотен», что не дает четкого различения знания уже достигнутого от нового знания, и соответственно мало ориентированной на формирование умений достижения нового знания и распознавания степеней его точности. Новая модель Историко-архивного института соединяет в своем бренде историю и ее объект (его часть, зафиксированную в письменном виде), но обязательно имеющем свои материальные, эмпирически доступные наблюдения объекты, что существенно и для теории, и для практики). Новая модель исторического образования оказалась востребованной для практического освоения (и контроля) информационного макроресурса страны в масштабах документального наследия как государствообразующего информационного феномена высочайшего значения – в иерархии философии, науки и практик исторического сознания, национальной идеи. Hoвый тип историка, ориентированного на практику работы с эмпирическим объектом, логично поставил в центр способность распознавать информационный ресурс как выраженный непосредственно, так и запечатленный в структурах документа как исторического источника и как единицы систем документооборота и информационного общества данного типа в целом. Понятно поэтому, что умение распознавать информацию, необходимую для научных, политических, экономических, хозяйственных, природопользовательных, культурных и иных целей стала необходимой частью образования.

 В-третьих, диалог ученых-историков и ученых-географов оказался взаимодополняющим и полезным для тех и других. Данный диалог, реализовавшийся в создании нового историко-географического направления, новой научной школы, способствовал обращению географического сообщества, весьма широкого по интересам, проблематике и научным связям, к специальным проблемам исторической географии (Яцунский В.К. География рынка железа в дореформенной России // Вопросы географии. М., 1960. Сб. 50. Историческая география / отв. ред. Яцунский В.К. С. 110–146).

 Основные направления данного метадисциплинарного взаимодействия определились как исследование проблем исторической географии – политической, экономической, размещения населения, транспорта, географических открытий и освоения новых регионов – на основе широкого круга исторических источников – географических чертежей и карт, писцовых книг, переписей населения, статистики и записок путешественников. В настоящее время по аналогичным основаниям теории, источниковедческой образовательной модели и успешного диалога истории и ряда фундаментальных точных наук формируются новые метадисциплинарные направления – это прежде всего направления исторической генеалогии, исторической хронологии, исторической методологии. Данные направления на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин разрабатываются традиционно с учетом классического наследия учителей и представлены современными научными трудами, в том числе концептуальными корпусами учебных программ и научно-педагогических практик (Вспомогательные исторические дисциплины: специальные функции и гуманитарные перспективы. М., 2001; Вспомогательные исторические дисциплины: классическое наследие и новые направления: материалы XVIII научной конференции. М., 2006).

 

 

М.Ф. Румянцева

ЦЕЛОСТНОСТЬ СОВРЕМЕННОГО ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ:

НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ

Доклад на XIX международной научной конференции «Единство гуманитарного знания: новый синтез» (Москва, РГГУ, 25 – 27 января 2007 г.).

 

 Начну рассуждение с одной близкой мне мысли Г. Риккерта, высказанной более ста лет тому назад в условиях «методологического кризиса» рубежа XIX–XX вв. Начиная размышления о специфике исторического познания Г. Риккерт пишет, что «... сначала следовало бы понять логическую структуру уже имеющихся исторических наук», и критикует тех, обвиняющих имеющееся историческое знание в ненаучности, методологов, которых «не смущает то, что в действительности не находится историков, удовлетворяющих их идеалу...» (Риккерт Г. Философия истории // Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998. С. 136). Мы же согласимся с Г. Риккертом в том, что знание, в том числе историческое, таково, какого требует социум, и будем говорить не о желательности нового синтеза, не о его целесообразности, а о его наличии в актуальном гуманитарном знании. Сразу же оговорюсь, что различаю понятия актуальный и современный применительно к наличному гуманитарному/историческому знанию. Современное знание, в прямом смысле слова, – это то знание, которое существует в современном социуме. Очевидно, что не все существующее знание и способы его получения сохраняют свою актуальность, то есть адекватно отвечают потребностям современного социума. Сфера актуального знания внутри современного, на мой взгляд, сужается в периоды смены социокультурных ситуаций, сопровождающиеся сменой познавательных парадигм.

 Возьму на себя смелость утверждать, что актуальное знание, во-первых, гуманитарно по своей сути, во-вторых, целостно или, по крайней мере, на пути от дисциплинарности, являющейся имманентной характеристикой науки нового времени, через междисциплинарность и полидисциплинарность к синтезу.

 Не буду разворачивать аргументацию первого утверждения. Сошлюсь лишь на Э. Гуссерля, который в завершение спора о специфике гуманитарного знания, начатого еще в XIX веке В. Дильтеем, а затем продолженного неокантианцами В. Виндельбандом и Г. Риккертом, пришел к утверждению приоритетности именно этой сферы познавательной деятельности. «Очевидно, совсем забыто, – пишет Э. Гуссерль, – что естествознание (как и всякая наука вообще) представляет собой духовную деятельность сотрудничающих ученых; как таковое оно наряду с прочими духовными явлениями относится к кругу фактов, подлежащих духовно научному объяснению. Не бессмыслица ли это и не логический круг, когда историческое явление «естествознание» хотят объяснить естественнонаучным образом, привлекая для этого естественные науки и открытые ими законы, которые сами – часть проблемы, ибо представляют собой духовный продукт?» (Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994. С. 105.). Напомню также – для полноты картины, – что в рамках постпозитивизма Т. Куном и П. Фейерабендом была убедительно показана социокультурная обусловленность и, следовательно, историчность любого знания, в том числе и научного, порожденного эпохой нового времени.

 Сосредоточу свое внимание на движении по пути: дисциплинарность – междисциплинарность – полидисциплинарность – синтез. Выделю две группы факторов, обусловивших этот процесс: факторы, связанные с изменением типов мировоззрения и их рефлексией в философских системах, и факторы, порожденные имманентными характеристиками развития самой исторической науки.

 Дисциплинарное деление наук отвечает потребностям той стадии становления европейского научного мышления нового времени, когда целеполаганием было преодоление путем использования «правильного» метода зазора между человеческой субъективностью и объективной реальностью мира. Это эпоха Френсиса Бекона и Рене Декарта. Именна эта теоретическая установка европейской науки, по мнению Э. Гуссерля, привела европейское человечество к кризису. Анализируя роль «теоретической установки», «теоретического интереса», Э Гуссерль пишет: «Ориентированный таким образом, он обращается сперва к многообразию наций, собственной и чужих, каждая со своим собственным окружающим миром, который – с его традициями, богами, демонами, его мифическими силами – считается просто самоочевидным реальным миром. В этом удивительном контрасте возникает различение представления о мире и реального мира и встает новый вопрос об истине – не об увязанной с традицией истине повседневности, но об истине общезначимой, тождественной для всех, кто не ослеплен традиционализмом, об истине самой по себе» (Гуссерль Э. Указ. соч. С. 116). Для добывания такой истины целостность мира и надо разделить на составляющие. Ведь истину можно добыть путем индукции.

 При переходе от классической философии к неклассической меняется целеполагание. Оно теперь по преимуществу связано не с добыванием универсальной истины об объективном мире, а с осмыслением «жизненного мира» человека. Принцип «признания чужой одушевленности», разрабатываемый В. Дильтеем в связи с выяснением специфики наук «о духе», актуализирует внимание историков к психологии, которая у В. Дильтея выступает как основа гуманитарного знания. Русский неокантианец А.И. Введенский переосмысливает принцип «признания чужой одушевленности» не только как гносеологический, но и как этический, рассматривая его в качестве дополнительного по отношению к этике И. Канта постулата «практического разума» (Введенский А.И. О пределах и признаках одушевления: Новый психо-физический закон в связи с вопросом о возможности метафизики. СПб., 1892). На мой взгляд, в актуальной социокультурной ситуации эта этическая составляющая принципа «признания чужой одушевленности» чрезвычайно важна, поскольку именно этот принцип может служить основой толерантности, столь необходимой нашему социуму. Вслед за А.И. Введенским принцип «признания чужой одушевленности» разрабатывали И.И. Лапшин применительно к разным сферам гуманитарного познания – от художественной литературы до философии (см., напр.: Лапшин И.И. О перевоплощении в художественном творчестве // Вопросы теории и психологии творчества. Т. V. Харьков, 1914. С. 161–162; Он же. Философия изобретения и изобретение в философии: Введение в историю философии. М., 1999)  и А.С. Лаппо-Данилевский применительно к методологии исторического познания (см.: Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории. Вып. 1–2. СПб., 1913). И хотя представители баденской школы неокантианства В. Виндельбанд и Г. Риккерт усомнились в эффективности психологии при обосновании специфики гуманитарного знания и поэтому предпочитали говорить не о науках «о духе», как В. Дильтей, а о науках о «культуре»;  впоследствии Э. Гуссерль также пытался преодолеть психологизм в познавательном процессе, но психология уже прочно заняла свое место в кругу наук, профессионально необходимых историку. В самом общем плане необходимость психологии для историка была обусловлена как раз переходом от классической к неклассической философии, актуализировавшей внимание к «жизненному миру» человека, что в специальной сфере источниковедения привело к переносу акцента с проблемы достоверности на проблему понимания исторического источника как продукта творческой активности человека.

 Лингвистический поворот в гуманитарном познании, осуществленный на философской основе неопозитивизма/аналитической философии, актуализировал интерес историков к лингвистике, к теориям языка и к филологии как науке, интересующейся построением нарратива.

 Но обратимся к факторам, связанным с развитием самого исторического знания. Хорошо известно, что XIX век – век расцвета исторического знания – это время линейных метанарративов национально-государственного уровня. Неслучайно в начале XX в. А.С. Лаппо-Данилевский, размышляя над природой исторического знания, определил исторический источник как «реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением». И на вопросы критиков, как выделить факты с историческим значением, отвечал, что факт с историческим значением – это такой факт воздействия индивидуума на среду, который повлек за собой изменение этой среды (Лаппо-Данилевский А.С. Указ. соч. С. 366–379). Не вдаваясь в дискуссию Л.П. Карсавина с А.С. Лаппо-Данилевским о «развитии» или «изменении», отметим, что и в том и в другом случае мы имеем дело с дискурсом линейности.

 Но на рубеже XIX–XX вв. становится очевидной ограниченность линейного историописания, в первую очередь потому, что линейность, возможная как раз на уровне национально-государственной истории и отвечавшая потребности XIX века в формировании национально-государственной идентичности, начинает препятствовать осмыслению единства человечества, все более ощущавшегося с вступлением «духовной Европы» (Э. Гуссерль) в стадию империализма, или (если кому-то не нравится немодный нынче термин) с началом глобализации. Взаимозависимость человечества явила себя в XX в. наиболее ярко посредством двух мировых войн. А между войнами публикуются две знаковые для наших размышлений работы: «Закат Европы» О. Шпенглера и «Изучение истории» А. Тойнби. И если А. Тойнби расширяет «умопостигаемое поле истории» от уровня государства до уровня цивилизации, то О. Шпенглер обращает внимание на необходимость сравнительного изучения культур для получения целостного исторического знания, стремящегося преодолеть европоцентризм, что на протяжении всего XX в. воспринималось как актуальная проблема в изучении истории. Основным условием корректности сравнительного исследования для О. Шпенглера выступает выявление морфологии культуры, то есть изучение ее коэкзистенциального пространства. О. Шпенглер пишет: «Современные историки полагают, что делают больше, чем требуется, когда они привлекают религиозные, социальные и в случае необходимости даже историко-художественные подробности, чтобы «проиллюстрировать» политический дух какой-либо эпохи... Я еще не встречал никого, кто принимал бы всерьез изучение морфологического сродства, внутренне связующего язык форм всех культурных сфер, кто, не ограничиваясь областью политических фактов, обстоятельно изучил бы последние и глубочайшие математические идеи греков, арабов, индусов, западноевропейцев, смысл их раннего орнамента, их архитектурные, метафизические, драматические, лирические первоформы, полноту и направления их великих искусств, частности их художественной техники и выбора материала, не говоря уже об осознании решающего значения всех этих факторов для проблемы форм истории» (Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. М., 1993. С. 132–133). Естественно, что при таком подходе неминуема актуализация самых разных областей знания, необходим междисциплинарный подход в историко-культурологическом исследовании.

 Начиная с 1920-х годов историческое знание приобретает проблемный характер. Проблемное знание обязано быть как минимум полидисциплинарным. Мне могут возразить, что проблемность – имманентная, практически внеисторичная (если вообще можно говорить о чем-то внеисторичном, то есть вечном) характеристика научного знания. Но, на мой взгляд, это совсем не так. Девяносто лет тому назад Н.И. Кареев ратовал за «чистое знание» в области истории (Кареев Н.И. Историка: (Теория исторического знания). Пг., 1916. С. 23–34). Не вдаваясь глубоко в философские размышления, еще раз обращусь к водоразделу между классической и неклассической философией. Ведь такой подход возможен, на мой взгляд, только на мировоззренческой основе классической философии, предполагавшей существование некой мировой субстанции, например, Абсолютный Дух у Гегеля, и занятой поиском этой субстанции («Феноменология духа»). С переориентацией философского внимания на «жизненный мир» человека, достижение «чистого знания», очищенного в числе прочего и от человеческой субъективности путем ее мучительного преодоления в процессе «критики» исторического источника, теряет свою актуальность. И с этого начинается формирование новых проблемных полей исторического знания, первым из которых была историческая антропология, начало которой связано с публикацией в 1924 г. книги М. Блока «Короли-чудотворцы» и деятельностью возникшего в 1929 г. журнала «Анналы». Оригинальна и несколько неожиданна оценка значимости возникновения исторической антропологии, данная П. Нора: «Враждебность «Анналов» в отношении событийной, политической, военной, дипломатической истории в принципе не означала приговора национальной истории, но на деле подготовила его, потому что национальная история всегда писалась только как линейный рассказ о причинно-следственных связях» ( Нора П. Между памятью и историей: Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999. С. 17–50). Эта трансформация исторического знания оказалась столь значимой, что начали говорить об «антропологическом повороте» в исторической науке в целом и о становлении «новой исторической науки».

 В рамках исторической антропологии происходит формирование истории ментальностей, истории повседневноси как феноменологии ментальности. Затем возникает гендерная история, новая биографика, микроистория как знаковое явление ситуации постмодерна, интеллектуальная история, новая локальная история. Эти новые проблемные поля потребовали полидисциплинарности. Не имея здесь возможности полномасштабного рассмотрения полидисциплинарного характера новых проблемных полей исторического знания, приведу лишь один пример из области наиболее перспективного, на мой взгляд, направления – интеллектуальной истории. Хорошо известно, что хотя художественная литература на сто процентов подпадает под определение исторического источника, но традиционно мало востребовалась в историческом познании. Почему это происходило? Да потому, что историка интересовала «объективная реальность» прошлого, которая лучше «отражалась» в законодательстве, делопроизводстве, статистике (хотя это утверждение весьма сомнительно), на худой конец – в мемуарах, при изучении которых необходимо было преодолеть их субъективность, рассматривавшуюся как имманентный «недостаток» источников личного происхождения. Как только историк заинтересовался «жизненным миром» человека, в частности – в рамках интеллектуальной истории – формами мироосмысления, художественная литература оказалась востребованной в качестве исторического источника. Хотя, справедливости ради, надо сказать что зачастую подход к ее изучению остался в рамках привычного дискурса: «художественная литература, несомненно, отражает реальность, но...» (См., напр.: Соколов А.К. Социальная история, литература, искусство: взаимодействие в познании реалий XX века // История России XIX–XX веков: Новые источники понимания / Под. Ред. С.С. Секиринского. М., 2001. С. 65–75),

 То же самое можно сказать и о произведениях изобразительного искусства. Яркий пример принципиально нового отношения к изобразительным источникам дают работы С.А. Экштута, в которых произведения изобразительного искусства служат не иллюстрацией к размышлениям историка, а встроены в систему аргументации. Таким образом, художественная литература и произведения изобразительного искусства, конечно же если их не рассматривать в привычном, к сожалению, до сих пор дискурсе «отражения», способны раскрыть перед историком определенные способы мироосмысления, культурного освоения окружающей реальности. Но для этого нужны специальные знания в сфере литературоведения и искусствознания, поскольку именно эти науки изучают художественные феномены в их специфичности. О корректности «имманентного подхода» к критике литературного произведения в сравнении с так называемой «университетской критикой», которая оперирует главным образом «историческими» фактами, весьма точно написал Р. Барт в работе «Две критики» (Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 262–268).

 Особая роль в становлении полидисциплинарных подходов, на мой взгляд, принадлежит вспомогательным историческим дисциплинам и источниковедению. Специфика самого объекта вспомогательных исторических дисциплин в том, что зачастую это не традиционный для исторического познания письменный исторический источник, а некий предмет: монета, печать, знамя, униформа и т.д., а если и письменный, то внимание сосредотачивается не на тексте, а на внешних характеристиках. Такой объект исследования уже по природе своей требует полидисциплинарного подхода. На мой взгляд, этими причинами обусловлен рост общественного интереса к вспомогательным историческим дисциплинам, поскольку именно они способны дать человеку ощущение истории, прикосновения к ней. Этими же причинами обусловлено и новое качество существования вспомогательных исторических дисциплин в системе гуманитарного знания: сохраняя свой «вспомогательный» характер в изучении исторического источника, они обрели самостоятельный историко-культурологический статус.

 Тем более полидисциплинарного подхода требует исторический источник как целостность, потому что он всегда целостен и целостен в контексте породившей его культуры, а также потому, что может быть порожден в любых сферах творческой активности человека. Этот подход и реализуется современным источниковедением. И именно на этом пути возможен поиск метода для нового синтеза. Обращение к универсалиям человеческого опыта в сфере хронологии, метрологии, генеалогии, знаковых систем, с которыми имеет дело геральдика, сфрагистика, фалеристика, вексиллология, а также обращение к историческому источнику как к целостному произведению культуры может вывести нас на новый уровень целостностио гуманитарного знания.