Статьи

Б. А. Старостин (Москва)

ДИАХРОНИЧЕСКОЕ ВОСПРИЯТИЕ ЗНАНИЯ В РУССКОЙ НАУКЕ (ДО КОНЦА XVIII СТОЛЕТИЯ)

Доклад на Научной конференциия «Календарно-хронологическая культура и проблемы ее изучения: к 870-летию «учения» Кирика Новгородца» (Москва, 11 -12 декабря 2006)

Переход к восприятию знания как чего-то развившегося и развивающегося представляет собой важный момент в индивидуальном росте учёного; в движении познания (как социальной категории) при решении определённой проблемы; в истории той или иной исследовательской области, дисциплины, набора дисциплин; наконец, в прогрессе науки в целом. Вместе с тем историческое восприятие отдельных областей или дисциплин может в известных социально-культурных условиях созреть раньше, чем сами эта дисциплины. Нашей задачей здесь является проследить процесс зарождения этого восприятия преимущественно на древнерусском и вообще русском (до конца XVIII в.) материале, а также на западноевропейских примерах, в особенности сыгравших модельную роль для того материала.

В рамках эволюции, ещё на фольклорной стадии, этой древней формы рефлексии о знании сформировались тотемные, прежде всего хтонические образы культурного героя, исходным для которых послужил, видимо, образ змея как носителя знания[1]. В этом образе сливались представления о низверженном с неба падшем духе и о его земных царствах и богатствах, символизирующих в конечном счёте знание, многими нитями связанное с болью. Первоначальный, «дикий» образ змея, например, «греческий змееголовый Тифон, есть воплощение грозовой тучи; даже в историческую эпоху греки обозначали этим именем сгущённые массы облаков, бурные вихри и крутящиеся смерчи[2]». Такая туча интерпретируется также как гора - Змей Горыныч, которого Афанасьев сближает с санскритским Индрой[3]. В змееборческих мифах первобытная тройственность восприятия времени как прошедшего, настоящего и будущего предстаёт как трёхглавость змея, этот исходный образ претворяется затем в шести-, семиглавого и т. д. Когда культурный герой в его ранней ипостаси змееборца отбирает у змей богатство, расколдованное знание обращается на добрые дела. Древнегреческие мифы восприняли практически все древние мотивы, «озаглавив» их собственными именами. Архаический даритель - Асклепий связан с символом змеи и чаши и иногда сам упоминается как «змей». Зевс в самой ранней традиции сам выступал как культурный герой, даже единственный, но позже приобретает новую, карательную функцию; он наказывает Прометея за его высшее знание и затем - за то, что он передал людям его часть. У славян Сварог, давший земледелие и плуг, сохраняет след офиоморфности в виде змееборства. С формированием более зрелого, чем Сварог или древние змееборцы, образа культурного героя, появляется уже нечто более близкое к позднейшим представлениям о прогрессе. Культурный герой выпытывает у скрытых сил, лежащих в основе мироздания, их тайны неким сверхъестественным способом или действительным героическим усилием (последнее есть уже прямой переход к схемам прогресса). Единым актом он добывает эти тайны или блага, передаёт их людям, благодетельствует последним даже и помимо усилий с их стороны. Главным результатом всего этого развития становится формирование трёх вариантов представления о направленности движения знания.

Из этих элементарных мыслимых вариантов, (1) идея прогресса находит своё архаическое предвосхищение в образе культурного героя (в сказке - волшебного помощника, животного или предка); (2) идея регресса - в картине золотого века, в сравнении с которым«век нынешний» мало что знает и мало чего стоит; (3) идея круговорота - в мировом древе. Дерево с такими явлениями, как листопад, цветение, сезонное плодоношение, всегда служило естественным символом увядания и обновления природы. Нередко в кроне мирового древа помещали солнце, звёзды, луну. Новогодняя ёлка или (при трактовке весны как начала года) майское дерево -остатки культа мирового древа, который был приурочен к моменту смены старого года новым. Все эти аспекты нашли себе богатое выражение в научной, религиозной и художественной литературе европейского средневековья.

В течение средних веков момент историзма постепенно укреплялся и в русском сознании, причём он проявлялся в разных аспектах, например, религиозном, позже - философском, научном, повседневно-мировоз-зренческом. Уже на исходе раннего средневековья историчность всякого знания отмечает Кирик Новгородец: «Как понемногу создаётся город и делается большим, так и знание понемногу растёт»[4]. У Кирика выражен и своеобразный циклизм, не находящий себе прямой параллели, например, в византийских источниках и возможно, связанный с дохристианскими представлениями, в которых был силён развившийся у славян на местной почве элемент природного периодизма[5]. По «Повести временных лет» реконструируется представление о трёх фазах развития человеческого знания и культуры: об эпохе камня (современным языком: о палеолите и неолите), об эре Сварога (см. выше) и об эре Даждьбога. К последней относятся введение солнечного календаря и солярный культ. Ещё с XI столетия на Руси появились тексты «Шестоднева», редакция которых постепенно всё дальше отходила от первоначального преобладания эсхато-логических мотивов и приобретала оттенок историзма.«Историзм пронизывал почти всю литературу Киевской Руси»[6]. Ордынское иго содействовало преобладанию исторического пессимизма, но с XV в. возобновляется разработка креационистских концепций «прогресса» и обрастающих всё новыми подробностями оптимистических в своей основе «Шестодневов». Для еретической, «отречённой» литературы наиболее характерны полуматематические, полуастрологические таблицы «Шестокрылов», отодвигающие конец мира на тысячу с лишним лет. В этих таблицах проявляются симптомы преодоления национальной ограниченности и тенденции к выходу за рамки едва ли не всех догм. Аналогичные примеры в изобразительной области вскрываются на материале таких источников, как созданная псковскими мастерами Останей и Якушей и осуждённая «за новизны» икона 1554 г. «Почи Бог в день седьмый». Здесь ориентированный по сторонам света мир изменения отделён от символов мира вечного неправильным овалом, внутри которого явственно распознаются фигуры лошади, слона, свиньи, оленя, овцы, козла, а также некоторых растений; папоротников, пальм. Все эти изображения даны как пояснения к «культурно-героической» роли Адама, что подчеркивается доминирующей надписью «Адам нарече всем зверям имена»[7].

Приблизительно к тому же XVI столетию конфликт между верой (авторитетом) и знанием, временно отодвинутый на Западе на задний план благодаря апелляции к Аристотелю (но с XVI в. от неё практически отказались), на позднесредневековой Руси обострился в своей непримиримости. Результатом была попытка увековечить в качестве единственного критерия знания и действия «принятое от предков» - хотя бы это «принятие» имело место лишь в воображении, как это было с мнимой династической преемственностью Рюриковичей от Августа. Попытки утвердить эту преемственность, предпринимавшиеся в особенности при Иване Грозном, были в то же время«попыткой борьбы с историей (практически эта борьба выразилась в уничтожении официального летописания). Это попытка сохранить средневековое единство веры и культуры»[8]. По-видимому, сходной попыткой в том же направлении было сожжение немецких календарей при Иване Грозном, о чём рассказывает И.Е. Забелин во втором издании монографии «Домашний быт русского народа в XVI и XVII столетиях» (М., 1872. Т. 1. С. 75). Что касается апелляции к Аристотелю, отказ от неё был впоследствии поддержан М.В. Ломоносовым, противопоставившим ей обращение к Декарту: «Мы кроме других его заслуг особливо за то благодарны, что тем учёных людей ободряя против Аристотеля, против себя самого и против прочих философов в правде спорить»[9].

Подчинённая роль церкви в российском государственном аппарате XVII-XIX вв. в конечном счёте привела к признанию монархической власти высшим носителем принципа авторитета, а это сопровождалось кризисом летописания как основного русла исторической информации. Что касается летосчисления, то власти и лица, ответственные за образование, вплоть до XVIII в. с большой осторожностью относились к проникновению на Русь уточнённых способов измерения времени (хотя бы и под предлогом их необходимости для астрологии) и всяких «еллинских борзостей», включая аристотелевские идеи о развитии организмов и знания. В особенности же недооценка истории собственных, отечественных достижений (прежде всего в новой сфере - в науке и технике) вела к тому, что многие из этих достижений долгое время ускользали из памяти науки и общества.

Достаточно вспомнить о путешествии Афанасия Никитина, на 25 лет опередившем Васко да Гаму, но затем оставшемся почти никому не известным на протяжении трёх столетий; или об открытии ок. 1650 г. С.И. Дежнёвым и Ф.А. Поповым пролива между Чукоткой и Аляской. Описание открытия было оставлено Дежнёвым в архиве, почти никем не читанное. После того пролив пришлось открывать вновь, в ходе Первой Камчатской экспедиции (1725-1730), поскольку, как явствует из материалов этой экспедиции, до её начала никто из причастных к ней лиц о проливе ничего не знал. Пётр I, наиболее интересовавшийся этим вопросом, умер как раз перед началом экспедиции. Перед смертью он задавал его окружающим: «Не будем ли мы в исследованиях такого пути счастливее голландцев и англичан?»[10]. Недаром Г.В. Лейбниц в конце жизни разглядел в Петре I монарха - покровителя наук. Десятилетием после его смерти в России появились первые в традиционном европейском формате работы по истории науки, а именно геометрии[11], в то время как работы по геометрии как таковой - несколькими годами позже. Историческое изучение здесь, как и во многих других случаях, предшествовало синхрони-стическому.

Пути поиска выхода из кризиса средневековой идеологии на Западе и на Руси были в некоторых важных отношениях различны. Различен был, прежде всего, исходный пункт (соответственно Рим и Византия); далее, в конце средневековья Запад пытался поставить на службу вере знание в лице теологизированного Аристотеля, а позднесредневековая Русь оттесняла всякое сомнение в «раз и навсегда» данном знании в разряд «отреченной» литературы. Тем на менее в конечном счёте движение в сторону осознания единства мирового историко-научного процесса стало общеевропейским. Впрочем, этот важны шаг в направлении формирования подлинно всемирной (как по субъекту, так и по объекту исследования) истории науки был окончательно сделан только на более позднем этапе, в XVIII в., под воздействием и впечатлением огромных и в особенности практических успехов, достигнутых наукой в эпоху Возрождения и Просвещения. Правильно было сказано, что «Возрождение умело не только возрождать, но и сохранять. Более того, именно ориентация на сохранение памяти о своих предшественниках, современниках, о себе самих была отличительной чертой не только мышления, но и психологии ренессансной интеллигенции»12. Однако автор не делал из этого вывод (его задачи были иными) относительно того, что Россия тесным и притом весьма нестандартным образом примыкает в данном отношении именно к Европе. Между тем, такой вывод нужен. В самом деле, если можно найти, например, в античном мире или средневековом Китае некоторый аналог названной Петровым «памяти о предшественниках», то её когнитивный аспект, её применение едва ли не прежде всего к сохранению памяти именно о научных и вообще имеющих всеобщий характер достижениях, ориентация на придание такой памяти активных функций фонда знаний и методов для роста исследований, всё это специфично для европейского Возрождения и вместе с тем для российского Просвещения. Последнее, отставая по времени, повторяет европейское по структуре, а на позднейшем этапе (в науке это «большая наука») практически теряет обособленность от мировой науки. Эта потеря обособленности, по-видимому, проявилась в российской науке, начиная с трудов Н.И. Карамзина, Н.И. Лобачевского и Д.И. Менделеева. Их общим предшественником можно считать А.А. Прокопович-АнтонскогО; выдвинувшего тезис: «Общественное состояние есть Прометей, одушевляющий и преображающий человека»[13]. Столь же показателен для развития науки с самого начала Нового времени, особенно же с XVIII в. постепенно углублявшийся интерес к прикладным проблемам. Этот интерес отличен от аналогичных явлений в более отдалённые эпохи тесной связью с теоретическим обоснованием. Один из первых русских петербургских академиков, С.К. Котельников непосредственно исходил из того, что полезность «упражнений» в теоретической математике должна быть прежде всего подтверждена на примерах из истории науки: «Для большего подтверждения сей истины, что упражнение в чистых математических рассуждениях полезно есть, исчислю древних и нынешних, знатнейших мужей учёных, в сём деле упражнявшихся и упражняющихся»». Почти не касаясь значения для общества работ Евклида и Архимеда (поскольку значение это - в том числе чисто практическое: при межевании земель, измерении расстояний и т. д. - и без того несомненно), Котельников непосредственно переходит к анализу более сложных примеров: кеплеровского использования конических сечений Аполлония, а также работ Диофанта по неопределённому анализу, нашедших применение в создании интегрального исчисления:«Почему бы узнал Кеплер, что планеты движением своим описывают эллиптические окружения, ежели бы прежде Аполлоний не открыл и не показал их свойств?»[15]. Котельников подчёркивал, что «математики рассуждают вообще о всех вещах, ничего не называя своим именем», и именно благодаря этому дают исключительно количественную картину мира, «поскольку они в рассуждении из величины или количества их свойств применяются, яко твёрдости, движения, теплоты, упругости и прочих качеств... К полезному оных рассуждений в других науках употреблению почти ничего больше не надобно, как каждой количество назвать своим именем, которых уже свойства и их перемены исследованы и включены в формулы аналитические»[16].

Справедливо отмечалось, что об интересе Котельникова к истории математической мысли свидетельствует также предпринимавшийся им, хотя и не законченный перевод «Начал» Евклида. Он руководствовался при этом соображением, что «всяк, имея понятие о древних, и о новых лучше рассуждать может... Я начал переводить Евклида, яко наилучшего писателя в моих науках, которого Элементы не только ныне, но и впредь в почтении будут. Я некоторую часть оных перевёл, и оный перевод до конца продолжать буду, и потому наибольше, что оных Элементов целых ни на французском, ни на немецком языке не имеется, а сие честь сделает российскому языку»[17].

Ломоносов, современник Котельникова, считал себя обязанным сопровождать свои естественнонаучные труды историографическими примечаниями типа следующего: «Никита Сиракузянец признал дневное Земли около своей оси обращение; Филолай - годовое около Солнца. Сто лет после того Аристарх Самосский показал солнечную систему яснее. Однако еллинские жрецы и суеверы тому противились и правду на много лет погасили. Первый Клеант доносил на Аристарха, что он в своей системе о движении Земли дерзнул подвигнуть великую богиню Весту, всея Земли содержательницу; дерзнул беспрестанно вертеть Нептуна, Плутона, Цересу, всех нимф, богов лесных и домашних по всей Земли. Итак, идолопоклонническое суеверие держало астрономическую Землю в своих челюстях, не давая ей двигаться, хотя она сама своё дело и Божие повеление всегда исполняла. Между тем астрономы принуждены были выдумывать для изъяснения небесных явлений глупые и с механикою и геометриею прекословящие пути планетам, циклы и епициклы... Коперник возобновил наконец солнечную систему, коя имя его ныне носит; показал преславное употребление её в астрономии, которое после Кеплер, Невтон и другие довели до точности»[18]. Вскоре после Ломоносова, уже более развёрнутый анализ истории «преславного употребления в астрономии» основных приборов и приёмов со времени «халдеев» дал П.Б. Иноходцев, проанализировавший момент преемственности в истории науки и происхождение астрономии из Двуречья: «Знания почасту сообщаются, и из одного народа переходят к другому. Не вступая в подробности учёной истории, знаем, что первый свет наук воссиял на Востоке... Со времени халдеев можно уже вести историю, а прежде сей эпохи встречаются веки мрака и варварства... Простые и первые познания, рождающиеся от рассматривания неба, свойственны всем людям; что же из соединения сих простых знаний произошло, то принадлежит тем только народам, кои в астрономии упражнялись»[19].

Задавая себе вопрос о факторах генезиса естествознания, Иноходцев выдвигал на первый план практическую потребность («необходимость»), но именно для астрономии делал исключения: «Все почти науки произошли по необходимости и среди градского шуму; но астрономия начало своё восприяла от любопытства на открытом и безмолвном поле... Если назвать тех изобретателями, кои восторгом сим первые поражены были, то астрономия современна самому человеку»[20]. Идея кругового движения Солнца также имела своё происхождение, причём весьма древнее: «Смотря на времена и обстоятельства, изобретатель округлости неба и движения Солнца не меньше оказал услуги, как Коперник переменою системы мира, и Кеплер определением планетных путей. Сии знания составляют основание сферы и избавили астрономию от многих заблуждений и нелепостей»[21]. После определённого периода, в течение которого движущим фактором развития астрономии оставалось «любопытство», происходит, согласно Иноходцеву, смена факторов, сама в свою очередь детерминированная усилением практической потребности:«Имея понятие о системе мира и о движении небесных тел, астрономия сделалась наукою: до сих пор была она предметом одного любопытства, а теперь увидели её пользу, почему и начали более в ней упражняться; ибо надобность завсегда более действует, нежели любопытство»[22].

Строго говоря, диахроническое восприятие истории знания присуще не одному лишь этапу историко-научных исследований, развернувшемуся начиная с эпохи Возрождения или, если говорить о России, с конца XVII в., поскольку период с 1698 по 1812 гг. для России в ряде отношений соответствовал как Возрождению, так и Просвещению. К концу этого времени основные параметры науки как целого установились, выявилась системная общность науки в России и на Западе. Наиболее ранней формой целостной рефлексии об истории тех или иных отраслей знания было объединение их прошлого, настоящего и будущего в знании некоторого целостного субъекта, каковым выступает, например, в гомеровской «Илиаде» - Калхас, а в гесиодовской «Теогонии» - музы: и тот и другие «знают всё в настоящем, грядущем и прошлом». Сходное по «трёхмерности» знание приписывается Овидием Аполлону как изобретателю медицины, другими авторами - аргонавту Линкею; в калмыцком эпосе «Джангар» оно свойственно мудрецу Алтану Цеджи, «за сто без году прошедших лет рассказывающему дела, за сто без году грядущих лет предсказывающему дела»[23].

Дальнейшие ступени восприятия времени изучены не достаточно, в особенности применительно к человеческой деятельности. Сейчас всё больше сомнений возникает относительно возможности действенного и действительного моделирования этой области. Однако уже из разобранных примеров очевидно, что исследование этих ступеней (и в том числе -специально на русском материале) может немало дать. Непрерывно появляются также новые документы (точнее, вновь публикуемые) историко-научного мышления, и даже за последние годы мы получили в этом плане немало нового материала, например, русские переводы классического трактата Ж. Бодена «О лёгком методе изучения истории» (1566 г.) и лейбницевской «Истории дифференциального мышления». В XIX-XX столетиях было, несомненно, добавлено ещё много «хорошо забытого старого», и ещё больше предстоит увидеть в дальнейшем. Однако вместе с тем история науки включает и массивы нового и даже принципиально нового материала, раскрываемого от десятилетия к десятилетию, в основе единого, но глубоко по-разному ощущаемого различными цивилизациями.

  1. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 509-635.
  2. Там же. С. 514.
  3. Там же. С. 556.
  4. Цит. по: Симонов Р.А. Кирик Новгородец - учёный XII века. М., 1977. С. 36.
  5. Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981. С. 162-165, 199, 237, 332.
  6. Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т. 1.М.;Л., 1933. С. 211.
  7. Услаев Ф.И. Собр. соч. Т. 1. 1908. С. 14-15.
  8. Панченко A.M., Успенский Б.А. Иван Грозный и Пётр Великий: концепция первого монарха//ТОДРЛ. 1983. Т. 37. С. 78.
  9. М.В. Ломоносов. Избранные философские произведения. М., 1950. С. 125.
  10. Магидович И.П. Очерки по истории географических открытий. Перераб. и доп. издание. М., 1967. С. 340.
  11. Hermann J. De ortu et progressu geometriae // Sermones in secundo solenni Academiae scientiarum conventu die I Augusti 1726 publice recitati. Petropoli, 1728. P. 1-120.
  12. Петров М.Т. Итальянская интеллигенция в эпоху Ренессанса. Л., 1982. С. 139.
  13. А.А. Прокопович-Антонский. Слово о начале и успехах наук, и в особенности естественной истории. М., 1791. С. 14.
  14. С.К. Котельников. Слово о пользе упражнения в чистых математических рассуждениях. СПб., 1761. С. 6.
  15. Там же. С. 7.
  16. Там же. С. 17.
  17. Цит. по: Зубов В.П. Историография естественных наук в России, XVIII в. - первая половина XIX в. М., 1956. С. 33.
  18. Ломоносов М.В. Явление Венеры на Солнце // Полное собр. соч. Т. 4. М.; Л., 1952. С. 371-372.
  19. Иноходцев П.Б. О древности, изобретателях и первых началах астрономии // Собрание соч., выбранных из Месяцесловов на разные годы. СПб., 1785. С. 85.
  20. Там же.
  21. Там же. С. 98-99.
  22. Там же. С. 101.
  23. Джангар. Калмыцкий народный эпос. М., 1958. С. 26.

 


Е.В. Пчепов (Москва)

ВРЕМЯ В ПРОСТРАНСТВЕ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

Доклад на конференциии «Календарно-хронологическая культура ипроблемы ее изучения: к 870-летию «учения» Кирика Новгородца»

Цель данного текста - наметить основные, наиболее заметные и существенные изменения в понимании и в восприятии времени по ходу истории русской культуры. При этом культура понимается в максимально широком смысле, а отношение к времени и его осознание - как одна из фундаментальных культурных категорий, в числе других категорий эту культуру определяющих. Предлагаемое рассмотрение неизбежно носит обобщённый характер, и как любое обобщение может быть не всегда точно в деталях. Кроме того, процесс возникновения изменений, появления новых аспектов в восприятии времени, разумеется, носит не одномоментный характер. Он происходит постепенно: старые «формы» могут сохраняться довольно долгое время, они могут сосуществовать с новыми, новое может как бы «наслаиваться» на старое, дополняя или корректируя его. Для удобства фиксации тех или иных характеристик культурного времени применяется условное деление на несколько этапов. Среди них можно выделить, по крайней мере, три кардинальных «надлома»: принятие христианства, петровская эпоха и начало советского периода, когда происходили кардинальные и масштабные изменения, в другие же периоды новое возникало постепенно, «вызревало» более плавно, занимая всё более и более заметное место в культуре. Ещё один существенный аспект - это, конечно, разница в восприятии времени у разных слоев населения. Отношение к времени и его течение в рамках более традиционного, крестьянского мира сохранялись в мало изменявшемся виде на протяжении многих столетий. То же относится и к религиозному (православному) сознанию, существующему в лоне церковной жизни. Хронологические размышления Кирика, к примеру, были уделом отнюдь не широких, интеллектуальных кругов и т.д. Между тем ощущение быстротечности, даже «летучести» времени в современную эпоху глобализации стало почти повсеместным. Всё это важно учитывать при попытке создания любой обобщающей картины.

I. Дохристианский период. Очевидно, что в этот период в языческом мире славян господствовало природное время. Оно основывалось на цикличности, повторяемости природных явлений и было сопряжено с хозяйственной деятельностью. Путём наблюдений над природно-хозяйственной жизнью складывался большой пласт календарных примет, формировался народный календарь русской природы. Можно думать, что понятие «круга» применительно к времени было основным; велика роль также и дуальных структур в восприятии времени: день - ночь, лето - зима, с последующим (?) делением на два: утро - вечер, весна - осень. Весеннее (мартовское) начало года также, по-видимому, имело истоки в этой языческой традиции. Дуалистическую основу имеет и универсальная для многих культур 12-ти членная система деления года со сложившимися у славян названиями месяцев преимущественно «природной» семантики.

II. Древняя Русь. Кардинальный «перелом» связан с принятием христианства и введением Юлианского календаря. Происходило формирование религиозного, православного сознания, определённые элементы которого «накладывались» на предшествующую картину мира. Время обрело начало и конец. Эра от Сотворения Мира маркировала начало времени. Предполагаемые и ожидаемые Второе Пришествие и Страшный Суд означали его конец. Цикличность сменилась линейностью. Линейное восприятие времени стало константой русской культуры (и вообще всей европейской), актуальной до сих пор, уже вне зависимости от собственно христианского (православного) сознания.

Время оказалось возможным исчислить. Введение эры и христианского календаря обусловило возможность счёта лет от какой-то конкретной, единой «отправной» точки. Кроме того, церковная служба требовала вести счёт часов, возникли дробные деления самого часа, и вообще весь календарь стал пространством точных математических расчётов, что хорошо видно на примере труда Кирика. Счёт лет стал структурой летописного повествования (само слово «летопись» подразумевало описание событий, распределённых по годам). В летописании также возникла своя начальная точка - 6360 год от СМ. Прошлое стало точно локализуемым во времени, а значит, его ценность повысилась. Осознание ценности времени и событий, с ним связанных, ясно проявилось в возникновении автобиографического жанра: Владимир Мономах осмысляет свою жизнь, точно исчисляя её годы; описав её, он даёт наставления детям - дидактика возможна лишь на основе большого жизненного опыта, определяемого в том числе и количеством прожитых лет, насыщенных произошедшими в них событиями. Время стало персонифицированным. Дни церковного календаря сопрягались с памятью тех или иных святых. Можно сказать, что сами образы святых соотнеслись с определёнными днями. Календарь стал своеобразной чередой этих образов, что воплотилось, в частности, в народном природно-хозяйственном календаре. Календарные даты связывались с конкретными событиями Священной истории, с особо почитаемыми иконами и т.д.

Время обрело звук. Жители Руси (как и других стран) оповещались о начале церковных служб громкими звуками бил и колоколов. С XIV в. при храмах началось возведение колоколен - пространственно время локализовывалось ближе к небесам.

III. Московская Русь. Время стало публичным и наглядным. В1404 г. на башне княжеского терема в Кремле монах Лазарь установил первые на Руси башенные часы. Постепенно эта традиция распространилась и жители отдельных мест получили возможность не только услышать, но и увидеть время. Это созерцание было первоначально коллективным и лишь позднее стало индивидуальным (личные часы). Таким образом, время стало общим, а затем и частным достоянием.

В1492 г. от РХ (7000 г. от СМ) ожидался конец Света, которого не произошло. С этого момента эсхатологические предчувствия стали менее актуальными, хотя периодически вновь возникали, особенно в XVII в. Тем не менее будущее (по крайней мере, обозримое) перестало быть страшным, конец Света отодвигался всё далее и всё не наступал, пока и вовсе не отошёл в неопределённое пространство грядущего. Остро переживаемым будущее и отчасти настоящее осталось в старообрядческой культуре.

Тогда же, в 1492 г. было принято сентябрьское новогодие. Тем самым осуществился разрыв с природным годовым циклом, основанном на новогодии весеннем. Начало года стало с этой точки зрения формальным. Вероятно, уже в XVII в. наступление нового года (новолетие) начинает отмечаться как особое событие, существовала определённая церемония, проходившая на Соборной площади Кремля с участием царя и патриарха. Наступление нового года стало значимым хронологическим рубежом.

С середины XVI в. постепенно время становится стабильным. Наряду с часами неодинаковой длительности и зависящими от времени года возникает постоянная продолжительность часа с делением на 60 минут. Время дробится на всё более мелкие отрезки. В XVII в. на циферблатах русских часов уже встречается минутная стрелка. Повсеместно значение минуты и одинаковая продолжительность часа устанавливаются с петровской эпохи. Впоследствии дробность времени постоянно возрастает.

IV. Петровская эпоха и имперский период. Целым рядом кардинальных хронологических изменений ознаменовалась эпоха Петра Великого.

Время стало не только церковным, но и гражданским. Как Пётр Великий создал гражданский алфавит, так же он создал и гражданский календарь, отделив его от церковного. Он ввёл гражданские праздники, не связанные с церковной традицией (викториальные дни), и сделал новогодие подчёркнуто гражданским праздником. Время обрело новое звучание - это было звучание ружейных и пушечных выстрелов и фейерверков (ср. современный новогодний выстрел шампанского).

Время стало европейским. В 1699 г. была введена эра от Рождества Христова и январское новогодие, принятые в большинстве европейских стран. Гражданский календарь России теперь стал аналогичен календарю Швеции и Великобритании.

Время стало персонифицироваться властью. В XVII в. день тезоименитства царя отмечался (по крайней мере, в придворном кругу), при Петре в календаре появились царские дни - дни не только тезоименитств, но и рождений, причём не только государя, но и других представителей царской / императорской семьи. Если церковный календарь персонифицировался образами святых, то гражданский -членами царской фамилии.

Время обрело точность. Развитие часовых механизмов и их постепенное широкое распространение окончательно сделало единицей времени минуту, а позднее и секунду. Логическим завершением этого процесса стало создание в императорской России службы точного времени, организованной великим Д.И. Менделеевым.

Время стало стабильным. Час стал постоянной величиной, а значимыми границами суток полдень и полночь. Значение утра и вечера, как момента наступления дня и ночи, уступило место пониманию их как особых периодов суток. В соответствии с этим произошло ещё одно, важнейшее изменение - временем стала ночь. Если раньше ночь преимущественно предназначалась для сна (а значит, была без-временьем), а пространство ночи - для тёмных дел (грабёж, колдовство и т.п.), то теперь ночь стала временем жизни. Деятельность человека могла охватывать как дневное время, так и ночное (придворная жизнь при Елизавете Петровне, работа некоторых государственных учреждений при Павле I и т.д., ср. режим работы Сталина и совр. ночные клубы).

Петровская эпоха манифестировала до некоторой степени разрыв с прошлым, начало нового времени. Следовательно, прошлое приобретало негативный оттенок (чего ранее в такой степени не наблюдалось). Значимым стало настоящее. Викториальные дни прославляли эпоху текущего момента - настоящее было временем героических свершений (ср. восприятие настоящего в екатерининскую эпоху). С этого момента почти каждый новый правитель России в какой-то степени «отрицал» предшествующего. Ценность настоящего отражают такие новые жанры (или виды исторических источников), как подённые записки и дневники. Настоящее становится объектом рефлексии.

V. Советский период. Время стало гражданским vs церковным. С принятием Григорианского календаря и отделением церкви от государства произошёл окончательный разрыв между гражданским и церковным календарями. В гражданской жизни Советская Россия приняла всемирный календарь. Время стало возможным изменить. Это стало важнейшей культурной трансформацией в данном контексте. Произошла окончательная десакрализация времени. Изменявшие всё большевики начали преобразование и времени (как и природы и т.д.). Впервые вопрос о передвижке часов обсуждался на заседании Совнаркома по инициативе Троцкого 16 ноября 1917 г. Часовые пояса, декретное время, пятидневка и шестидневка, летнее время - всё это признаки вышеназванной установки.

Наконец, особую значимость обрело будущее (вне-религиозное, разумеется). Большевистский, а затем и советский проект был по сути футурологическим. Эта футурология была подготовлена предшествующей историей либерально-революционного движения в России и в конечном итоге основывалась на теории прогресса, выдвинутой ещё Вольтером и энциклопедистами, создавшими новую доктрину линейности исторического процесса взамен прежней, христианской. Эта обращённость к будущему остаётся актуальной и ныне (светлое будущее -коммунизм, глобализм etc).

Всё возрастающая точность времени, его дробность убыстряют его течение в культурном восприятии - время становится не просто быстротечным, а мимолётным. Оно сжимается до предела.


И.В. Пешков

ВРЕМЯ В ПЛЕНУ У АРИСТОТЕЛЯ И ШЕКСПИРА

Доклад на Международной конференции «Шекспировские чтения - 2006». (Москва, 17-20 октября).

Как известно, в самой середине трагедии Шекспира «Гамлет» расположена сцена мышеловки, но ведь и вся пьеса в целом - это своеобразная мышеловка, которая с помощью системы речевых зеркал пытается поймать движение времени. Не просто зеркально отразить природу эго времени, как советует главный герой актерам, а найти сам принцип движения времени, его механизм. Эта мышеловка-трагедия устроена прихотливо, но исходные конструктивные элементы ее Шекспир не выдумал, а получил в наследство от Аристотеля: именно в его «Риторике» время впервые попало за решетку понятий, связанных с логикой поступательного движения. Конечно, сейчас трудно поверить, что время жизни не всегда осмыслялось как переход от прошлого к будущему через настоящее. Но даже и на практическую выработку этих представлений ушли десятки тысяч лет. И лишь Аристотель, опираясь на публичную практику современных ему Афин, закрепил их теоретически.

Кратко напомню исходные посылки «Риторики» Аристотеля1. Существуют три типа речей -судебный, эпидейктический и совещательный. Они связаны в своем содержании соответственно с тремя временами: прошлым, настоящим и будущим. Так, судебная речь, особенно подробно разработанная этичной юридической практикой, оценивает совершенные в прошлом поступки, ее цель - восстановление справедливости и устранение несправедливости. Эпидейктическая или показательная2 речь озабочена прежде всего настоящим моментом. Задача произносящего ее - похвалить определенного человека или похулить его с целью продемонстрировать прекрасное: настоящее требует эстетического эффекта. Наконец, совещательная речь интересуется будущим. Ее цель—достижение пользы. Чтобы добиться выгоды нужно распланировать, рассчитать или предсказать будущее. Тогда к нему можно подготовиться.

Это вроде бы элементарное тройственное деление, которого, однако, не было в такой чистоте до Аристотеля, предопределило возможность истории в ее современном понимании. Конечно, до осмысления стрелы времени, несущейся неизвестно куда, было еще далеко, но начало нашему представлению о времени было положено именно тогда. Аристотель сумел поймать время в сети своей теории, и это структурированное им время до сих пор держит нас в своем незаметном плену. Действительно, образцовая тюрьма, как подчеркнул герой великой шекспировской трагедии. Весь мир - тюрьма, и время в ней тюремщик. Однако, время -непреклонный тюремщик прежде всего для тех, кто не осознает механизма его действия, не умеет с помощью правильных речей управлять им. Такую сверхидею, пожалуй, можно было бы вывести из «Риторики» Аристотеля. А возможно, также из «Трагической истории принца Гамлета» Уильяма Шекспира. Чтобы проверить последний тезис, попробуем наложить сетку риторических понятий о времени на эту пьесу.

Обратимся к тексту «Гамлета», поправки на его нелинейность имеет смысл делать по ходу исследования, глубину которого придется ограничить регламентом и, отказавшись от сплошного анализа трагедии, сосредоточиться на первом действии, где демонстрация работы механизма времени и влияние «Риторики» Аристотеля наиболее очевидны. Остальные части трагедии я затрону лишь пунктирными мазками, за недостаточную четкость которых заранее готов просить прощения.

Сразу сформулируем результат рассмотрения первого действия: три стартовые явления «Гамлета» по распределению типов речей и структуре ситуаций четко соответствуют риторической матрице Аристотеля, матрице правильного поступательного движения времени. В первом явлении доминируют судебные речи и ситуация очень напоминает криминальную, в которой такие речи преимущественно и произносятся. Главенство эпидейктических, показательных речей не вызывает сомнения во втором явлении. И, наконец, третья сцена практически в чистом виде предъявляет нам совещательную речь. Шекспир в этих трех явлениях показывает нормальное, даже нормативное движение времени, в определенном смысле предписанное как раз Аристотелем. За исключением некоторых мистических моментов в самой первой сцене. Впрочем, и мистический налет обычно свойствен как раз для ситуации суда, потому что мистика в основном связана с прошлым. Так что эту сцену позволительно трактовать как однозначно судебную. Фактически перед нами - начало судебного расследования. Даже труп, пусть и в своеобразной субстанции, но имеется, вернее является. Правда скорее является как свидетель или знамение какого-то происшествия. Несколько следователей, во главе со специально приглашенным (самым разумным - Горацио) пытаются заставить заговорить этого свидетеля всеми доступными им средствами, вплоть до физического воздействия, чему, кстати, тоже можно найти аналог у Аристотеля: в его «Риторике» это называется нетехническим средством доказательства. И лишь после того, как обе попытки оканчиваются неудачей, Горацио решает устроить свидетелю, говоря современным юридическим языком, очную ставку с его ближайшим родственником, и не просто родственником, а наследником и заинтересованным лицом, сыном. В соответствии с судебным характером ситуации и речи в ней ведутся судебные, то есть преимущественно о прошлом, причем в самых разных его пластах, начиная с ближайшего, грамматически перфектного прошлого, прямо переходящего в настоящее (Have you had quiet guard? 1.1.103) - первый вопрос, заданный не участвующему в расследовании часовому. И вскоре следует еще один перфект прямо по делу (What, has this thing appear'd again tonight? 1.1.25). С грамматической точки зрения беседующим не сразу удается перейти к прошедшим временам, так как внезапно появляется само вещественное доказательство происшествия (this thing), но в форме совершенно невещественной - призрачной. И первый допрос закончился неудачей, один из следователей даже потерял надежду на успешную работу со свидетелем: Tis gone<,> and will not answer (1.1.60). «Ушел и не ответит». Между прочим, все наши переводчики давали последний глагол почему-то в прошедшем времени, что несколько обессмысливало реплику. Но прошедшее время и судебные речи начинаются как раз после нее: сообщение Марцелла о прошлых появлениях Призрака, затем первая гипотеза Горацио (This bodes some strange eruption to our state 1.1.78), предсказывающая иностранное вторжение, и поддержка ее Марцелом оценкой текущей ситуации в военной сфере, где все проведенные до этого организационные действия регулярно продолжались в настоящем говорящего, что дает возможность использовать Present Indefinite. И наконец Горацио в ответ применяет Past Indefinite, рассказ о том, что произошло несколько десятилетий назад, но по сути вполне эпическая история поединка соседей-правителей за некие поставленные на кон земли. Таким образом, версия Горацио получает историческую мотивировку. Но Горацио, кажется, мало ближайшей истории, он прибегает к чисто риторической аналогии с эпохой Рима перед падением Юлия Цезаря. Как видим, задействованы основные средства уже и технических доказательств по Аристотелю - энтимема, то есть риторический силлогизм и пример или аналогия (1356Ь 4-26). Аналогия, впрочем, сохраняется только во 2Кварто (1.1.118-135), что и понятно: она вряд ли усиливает доказательство тезиса и в Фолио изымается из текста. После второго неудачного допроса призрак, напуганный петухом, окончательно уходит. А Горацио вспоминает еще одно давно прошедшее время, тоже, впрочем, переходящее в настоящее - рождение Спасителя и празднование этого дня, применяя настоящее время в значении прошлого - классическое Presens Historicum.

Вся эта детективно-судебная составляющая первой сцены, похоже, некоторых современных исследователей, а особенно переводчиков-переработчиков пьесы спровоцировала на общую детективоведческую трактовку трагедии, часто связанную с Горацио4. Сведение трагедии к детективу или к политическому триллеру, конечно, - недопустимое упрощение. Не только у всей пьесы, но и у этой первой сцены есть и другая составляющая, тоже связанная со временем, но сразу уводящая от банальной жанровой однозначности. События «Гамлета» начинаются вне нормального времени, даже элементарно - вне нормального времени суток: в ту пору, которую трудно и определить иначе, чем «когда вон та звезда... проделывала путь» (1.1.42) и т.д., это время, фактически измеряемое мертвым космическим пространством5. В пространство полуночного надлома времени аллегорически входит прошлое, материализованное или дематериализованное в Призраке, который, по замечанию Горацио, «узурпировал пик ночи» (1.1.53). Призраку видящих его вызывает ощущение если не конца света, то конца нормального, безоговорочно текущего от прошлого к будущему времени. В предрассветной мгле это течение времени уже, похоже, требует оговорок, чтобы к концу трагедии потребовать устами умирающего Гамлета полномасштабного разговора о нем (5.2.353-354). Впрочем, до конца пьесы еще далеко, а конец первого явления знаменуется разговором о возможном конце темного времени, о времени праздника, о светлой рождественской ночи6. От святого времени следует переход к светлому принцу Гамлету, сыну ушедшего короля, тоже Гамлету (значит, метафорически возрожденному Гамлету), который в пьесе явно знаменует собой надежду на лучшее будущее.

Но в втором явлении яркий свет заливает лишь настоящее, оставляя в тени и прошлое и будущее. Это полнокровное настоящее, точно соответствует термину Аристотеля «эпидейктический»: в частности в лице принимающего корону из собственных рук Клавдия, настоящее подчеркнуто демонстрирует себя, кичась псевдопрошлым и бахвалясь псевдобудущим. В целом в этой сцене до появления свидетелей Призрака эпидейктические речи делятся на два своих классических варианта: речь хвалебную и речь хулительную. Клавдий всех хвалит и всем хвалится. Гамлет всех хулит и скрыто (монологом на тему быть и казаться) и явно (в солилоквиуме перед появлением Горацио и Марцелла), доходя в этой хуле до возможности то ли уничтоженья мира, то ли самоубийства (по разным изводам). Весть о Призраке лишь поддерживает нигилистические настроения героя, но пока еще не выбивает до конца из дневного времени, времени ритуала, в данном случае дворцового. Третья сцена первого акта завершает матрицу движения времени. Лаэрт произносит типично совещательную речь, по классификации Аристотеля: анализирует прошлые и нынешние отношения Офелии с Гамлетом и, думая об их возможных перспективах, подает полезный совет. Офелия, в свою очередь, отвечает советом и ему. Появляется Полоний и раздает советы уже с опенком приказаний: в духе отцовских наказов на будущую жизнь - сыну, и в духе запрета-требования-дочери.

Хорошо ли, плохо ли текло время в первых трех явлениях (от тревожного прошлого к помпезно-демонстративному настоящему и регламентированно-привычному будущему), оно текло в нормальном режиме: прошлое переходило в настоящее и предвещало будущее. Это было в целом дневное время.

Четвертое и пятое явления возвращают нас к ночной мистике безвременья первой картины. Последние отголоски дня с эпидейктическими воплями, доносящимися с ритуальной попойки свиты Клавдия, отражаются еще в реплике «Таков обычай». Это скорее констатирует, чем спрашивает Горацио (1.4.14). «Обычай этот лучше бросить, чем хранить» (1.4.17), -отвечает ему Гамлет, не представляя еще, как близко к нему крушение всех обычаев и ритуалов станет уже через полчаса-полночи-полжизни. И главное нарушение, осознанное Гамлетом в конце первого акта, - нарушение обычного временного сочленения - перехода прошлого через настоящее в будущее. Не стану в данной аудитории приводить бесконечные варианты перевода двух ключевых строк «Гамлета», произносимых протагонистом в самом конце первого акта (1.5.196-197)7. В контексте моей темы наиболее подходящей трактовкой знаменитого The time is out of joint было бы - «распалось сочленение времен».

В конце первого действия Гамлет не просто получил информацию об убийстве отца, он выпал из нормального времени, потому что осознал внезапно его нелинейность, возникшую в результате какой-то катастрофы, частью которой была смерть его отца-короля. Самое страшное, что на Гамлета легла задача восстановить нормальное течение времени. Так что, это лишь на поверхности детективного сюжета герой притворяется сумасшедшим, чтобы удобнее было вести расследование, к тому же, как потом оказывается, никакого удобства ему эта роль в данном отношении не приносит. Нет, это чисто внешнее оправдание реального состояния человека, прервавшего двухтысячелетнюю инерцию нормативного движения времени. Гамлет внезапно как будто оказался в Зазеркалье к этому дневному движению, он начал видеть теневую сторону или изнанку времени жизни всех и каждого, причем не просто сам видит, а демонстративно обнажает эту изнанку, нарушая нормальное время жизни, чем сеет вокруг себя смерть. Отсюда кажущаяся бессмысленная жестокость Гамлета-убийцы. Человек, который должен восстановить правильное течение мирового времени, человек, которому приходится разбираться с механикой движения этого времени, вольно или невольно эту механику разрушает, прерывая движение для аналитического разбора. Каждое неосторожное (или даже осторожное) прикосновение ко времени скальпелем анализа приводит к смерти людей, хотя субъективно Гамлет к этому вовсе не стремится. И маска шута нужна ему именно для того, чтобы получить возможность карнавального смещения времен. Ведь шут - носитель карнавального начала в нормальной жизни. Antic disposition, шутовское настроение8- это вовсе не помешательство в медицинском смысле слова, хотя впадение принца в шутовство большинством окружающих его трактуется как болезнь. А Гамлет просто пытался соответствовать полураспаду времени, его деструктуризации, которая произошла реально, но на изнанке видимых событий. Однако никто из окружающих больше не смог соответствовать этой реальности, невыносимой для обычных людей. Поэтому вмешательство Гамлета в механизм времени окончилось гибелью всех живущих в данном хронотопе. Не случайно в конце выживают только чуждые основным событиям люди - Фортинбрас, послы из Англии, хамелеон Озрик, не имеющий своего лица и не различающий поэтому прямое и изнаночное время, и Горацио - не обычный персонаж, а скорее герой-хор, об особенностях которого в трагедии мы сообщали на предыдущих шекспировских чтениях. Таким образом, продемонстрировав в первом действии и особенно в первых трех сценах трагедии работу исходного механизма движения времени по «Риторике» Аристотеля, в остальных четырех действиях Шекспир этот механизм полностью развинчивает, если не развенчивает. Понять в деталях, как это осуществляется, входит в нашу задачу, но решение этой задачи останется за рамками доклада.

  1. Новый перевод на русский язык (О.П. Цыбенко) см. по изданию: Аристотель, Риторика. Поэтика. М., 2005.
  2. Как это слово буквально переводится с греческого.
  3. Привожу по: Шекспир. Гамлет. В поисках подлинника (перевод, подготовка текста оригинала, комментарии и вводная статья И.В. Пешкова). М., 2003. Ниже все цитаты из оригинала или моего варианта перевода приводятся по этому изданию с указанием последовательно цифр, обозначающих акт, сцену и строку в этой сцене.
  4. Подробнее об этом смотри хотя бы: И.В.Пешков. Есть многое на свете: враг Горацио и т.п. или Переводы шекспировского «Гамлета» как повод для сенсации // Новое литературное обозрение, 2005, №2 (72). С. 357-358.
  5. См.: «в пространстве мертвом», 1.2.198.
  6. Это время связано и с местом («Где празднуют Спасителя рожденье», 1.1.171).
  7. Как раз к которым не так давно снова привлекал внимание наш знаменитый медиевист: А.Я. Гуревич. «Время вывихнулось»: поругание умершего правителя // Одиссей - 2003. М., 2003.
  8. То put an antic disposition on (1.5.178).