Статьи

Сергей Бирюков

ПОЛЬСКАЯ РУСИСТИКА СЕГОДНЯ

(пунктир)

Как и в других бывших соцстранах, в Польше произошли изменения в отношении к русской литературе. Догадаться, в чем они заключаются, можно, но стоило съездить хотя бы раз на место действия, чтобы увидеть собственными глазами природу этих изменений. Недавно мне довелось совершить такую поездку. Восстанавливаю пунктир увиденного.

Польский книжный рынок перестал засоряться навязанной номенклатурой, переводят сейчас по желанию, а не под давлением. Скажем, в последнее время вышло три книги Геннадия Айги, книга стихов Виктора Сосноры. Раньше об этом можно было только мечтать, несмотря на то, что именно поляки первыми в Европе, еще в 60-е годы открыли Айги. В прошлом году появился специальный выпуск журнала "LITERATURA NA SWIECIE", посвященный современной русской литературе, который составили А. Поморский и Ю. Чех (рец. О. Панченко см. в журнале "Дружба народов", 1995, номер8). Подготовлен к печати ряд книг современной прозы.

Подобные структурные изменения произошли и в русистике, хотя в Польше раньше нас, даже при старом режиме, занимались полузапрещенными русскими писателями ХХ века, т. е. теми, кто на самом деле мог представлять русскую литературу. Достаточно посмотреть список работ одного из крупнейших польских русистов Ежи Фарыно, чтобы убедиться в этом. Новые работы Е. Фарыно продолжают выходить в разных странах мира. Например, в Стокгольме два года назад Институт славянских и балтийских языков выпустил по-русски его работу "Белая медведица, ольха, Мотовилиха и хромой из господ. Археопоэтика "Детства Люверс" Бориса Пастернака". Ежи Фарыно хорошо известен в наших филологических кругах и не нуждается в особых рекомендациях, хотя нельзя не сказать о давно назревшей необходимости издания его трудов в России.

Хорошо известен у нас и другой тонкий аналитик русской литературы - Анджей Дравич, недавно он был одним из номинаторов Букеровской премии в России. Под его руководством в Польше вызрели и осуществились многие начинания. В последние годы - это научные конференции, посвященные Маяковскому (1993 г.) и Есенину (1995 г.), это огромная работа по созданию "Истории русской литературы ХХ в.", которая близится к завершению. Дравич продолжает активно заниматься булгаковедением, в Польше пользуется популярностью его перевод "Мастера и Маргариты".

Разнообразна деятельность одного из ведущих переводчиков русской литературы Адама Поморского. Его перевод замятинского романа "Мы" был выпущен сначала в самиздате, а затем был переиздан колоссальным для Польши тиражом в 100 тысяч и мгновенно разошелся. Он переводил и переводит русскую прозу, поэзию, публицистику, классическую и современную. По общему признанию российских хлебниковедов, лучшие польские переводы поэзии Хлебникова принадлежат ему. Одна из его недавних переводческих работ - "Полутораглазый стрелец" Бенедикта Лившица - готовится к изданию. Будем надеяться, что вскоре выйдет и еще одна работа - первый в Польше том стихов Е. Боратынского. Я уезжал из Варшавы накануне выхода книги Поморского "DUCHOWY PROLETARIUSZ" (название можно перевести как "Душевный пролетарий"). Эта книга представляет собой сложный сплав философских, литературоведческих, социологических методов анализа утопических и близких к ним интенций в русском художестве и философствовании. Разговор о проблемах, поднятых в книге, думаю, будет непростым. Материал, который привлекает Поморский, рассуждения автора провоцируют сознание на выработку нестандартных "ответов" на "заданные вопросы".

О том, что польские исследователи русского искусства ищут и находят нестандартные пути, свидетельствует и только что вышедшая книга Гражины Бобилевич "WYOBRAZNIA POETYCKA - WIACZESLAW IWANOW W KREGU SZTUK" (WARSZAWA, 1995). На широком временнЧм пространстве Бобилевич восстанавливает основания ивановской теории и практики синтеза искусств. В результате исследования возникает объемная картина мирового поиска сведения искусств к единству, благодаря которому, по мысли в том числе и героя книги, должна вырасти стройная система постижения Земли и Неба.

От обобщающих работ перейдем к частным исследованиям, впрочем, выходящим на широкие обобщения, в контексте не только отдельно взятых авторов. Я имею в виду две книги Анны Маймескулов (на русском языке): "Провода под лирическим током (цикл Марины Цветаевой "Провода")" (BZ, 1992) и "Переделкино" Бориса Пастернака (разбор цикла)" (BZ, 1994). А. Маймескулов предлагает аналитику, которую я бы назвал "этимологической" (хотя она называется мифопоэтической). Последовательная дешифровка текста нацелена на полноту прочтения произведения. При этом текст как бы насыщается за счет сведений, иногда не входивших в багаж поэта - таковы, например, отсылки к источникам и исследованиям, появившимся уже после смерти того или иного поэта. Мифопоэтический метод анализа, известный по работам Ю.М. Лотмана, В.Н. Топорова, Е. Фарыно и др. авторов, используется А. Маймескулов на все 100% и с присущим этой исследовательнице азартом. Ее книги читаются, как захватывающие детективы, и одновременно как некие поэтические постмодернистские тексты, в которых цитаты нижутся, словно бусины, переливаясь всеми возможными цветами. Маймескулов предлагает широчайшие контексты для стихотворных циклов Цветаевой и Пастернака и почти всегда их оправдывает.

Самое общее представление о коллективных сборниках. Назову здесь два - "STUDIA LITTERARIA POLONO-SLAVICA", первый выпуск, имеющий общий заголовок "SREBRNY WIEK W LITERATURZE ROSYJSKEJ", и "WLODZIMIERZ MAJAKOWSKI I JEGO CZASY". Оба изданы Институтом славистики Польской Академии Наук. В сборниках участвуют польские, русские, украинские, хорватские ученые. В альманахе "STUDIA..." исследователи обращаются к творчеству Ф. Сологуба, И. Анненского, Вл. Соловьева, Вяч. Иванова, Л. Зиновьевой-Аннибал, М. Кузмина, М. Цветаевой, М. Волошина, К. Малевича, В. Хлебникова, О. Мандельштама, А. Введенского, Б. Лапина, М. Бахтина, В. Шкловского, кроме того, идет речь о польских поэтах, в связи с их перекличками с поэтами русскими (Б. Лесьмян, М. Павликовская-Ясножевская). Чрезвычайно важным представляется выход за пределы темы (в разделе "MISCELLANEA").

Тема вживляется как в близкое по времени пространство (анализ записок Николая II, статья об украинском литературном возрождении 20-х годов), так и в отдаленное по времени, но тематически и трагически сходящееся с уже названным (публикация вступительного слова хорватской исследовательницы и поэта Дубравки Ораич Толич к Загребской конференции 1992 г. и ее же палиндромической поэмы "RIM I MIR ILI ONO". В этом контексте более чем уместной и насущной представляется небольшая статья Е. Фарыно "Два слова о загребском Понятийнике". Специально отмечаю этот факт, чтобы солидаризироваться с польским ученым в поддержке уникального издания, каким является "POJMOVNIK RUSKE AVANGARDE", инициированный в 1981 г. Александром Флакером.

Второй упомянутый сборник вобрал в себя материалы одноименной конференции. 17 докладов плюс вступительное слово А. Дравича, дискуссия и резюме П. Фаста затрагивают самые разные аспекты творчества Маяковского, от предельно частных до предельно общих. В целом материалы конференции дают представление о состоянии сегодняшнего маяковедения, как в России, так и в Польше. Это состояние можно назвать переходным, с уже сильным перевесом в сторону объективного описания.

Этот поневоле пунктирный обзор польской русистики я завершаю упоминанием издания тоже пунктирного. Важным событием стал выход давно готовившегося "Словаря русских писателей" (SLOWNIK PISARZY ROSYJSKICH POD REDAKCJA, FLORIANA NIEUWAZNEGO. WAR-SZAWA. 1994). Словарь представляет русскую литературу в ее нерасчлененном виде, с включением писателей эмиграции и андеграунда, с объяснением некоторых специфических для русской литературы терминов (например, "причитания", "лишний человек", "самиздат", "тамиздат", "заумь"), описанием групп, течений, важнейших изданий, важнейших для российской культуры литературных мест (Болдино, Михайловское, Ясная Поляна). Представляется оправданным включение в "Словарь" крупнейших филологов, таких как А. Потебня, В. Пропп, Р. Якобсон, Г. Гуковский, В. Жирмунский, Б. Томашевский, Ю. Лотман, Б. Успенский, Вяч. Вс. Иванов (при этом странно, что нет А.П. Квятковского, автор выдающегося по своему значению "Поэтического словаря" не упомянут вообще). Приятно, что авторы статей подчеркивают факты бытования того или иного произведения в Польше, ненавязчиво акцентрируют польско-русские культурные связи, в том числе констатируют польское происхождение некоторых известных российских писателей (Боратынский, Булгарин, Сенковский, Ходасевич, Грин, Петников). Видимо, лишь недостатком сведений в российских источниках можно объяснить то, что польский мотив не прозвучал в статьях о В. Шершеневиче (отец его происходил из польской дворянской семьи) и А. Крученых (мать полька). Возможно, по той же причине оказались неупомянутыми выдающиеся писатели польского происхождения Илья Зданевич и Сигизмунд Кржижановский. Можно и еще говорить об отсутствии в "Словаре" тех или иных имен, особенно современных. Но лучше это сделать в рабочем порядке, на случай, если окажется вероятным переиздание "Словаря". С его появлением стало возможно вообще говорить на эту тему, да и разрыв между пунктирами здесь не так уж велик, а ценность издания значительна и для русских специалистов, у нас самих еще не все имена восстановлены. Что же до необходимого в России "Словаря польских писателей", то здесь приходится поставить большой знак вопроса, обращенный уже к русским полонистам.

На этом месте заканчиваю пунктир и ставлю многоточие, как залог будущих встреч с польской русистикой...


М. Строганов

Прощание с Бахтиным

(Реплика в споре)

Эти заметки были написаны в апреле 1994 г. по просьбе журнала "Апокриф", соиздатели которого затеяли и осуществляли серию "Бахтин под маской". В заметках этих было много полемичного по отношению к издателям журнала и серии, но журнал приказал долго жить. Я не унывал: в 1995 г. можно было напечатать - по причине столетия - все. Но было грустно вливаться в поток. Кажется, С.С. Аверинцев лет десять назад (если не больше) сказал, что нам еще долго предстоит пережевывать Бахтина. Но неужели всякую жвачку печатать? Я сократил и переделал заметки, сориентировав их на возникший в "Лит. обозе" спор о том, кому авторские платить за переиздание книг, вышедших под именем В.Н. Волошинова. Грустный для меня спор, потому что в нем принимают участие уважаемые мной люди. Редакция "ЛО" предложила мне написать обзор бахтинской литературы 1995 г. и включить туда эти мои заметки. Я было начал. Читать и писать. И мне стало еще грустнее. Когда раньше заставляли процитировать что-либо из прежних классиков и мы цитировали - это я понимаю: заставляли. Но теперь? Да и зачем из Бахтина классика делать? Не лучше ли считать его великим ученым и философом, которого нам вряд ли понять? Погрустнев окончательно от того, что "воспроизведение и цитирование произведений В.Н. Волошинова с нарушением указанных прав ("Об авторском праве и смежных правах". - М.С.) преследуется в судебном порядке" (Волошинов Валентин. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. Оборот титула), но книга вышла в серии "Круг Бахтина", что можно прочесть в надзаглавии и на корешке обложки - кто защитит права Бахтина? - погрустнев окончательно от всего, я решился предложить свое прощание с Бахтиным со слабой надеждой: может быть, еще кто-то попрощается и промолчит в глупых спорах и мелочных воспоминаниях. Или уж мы так мелочны, что хотим, чтобы наш голос зазвучал наравне с бахтинским в великом диалоге эпох? Как бы не острамиться...

Январь 1996 г.

Я пишу о Бахтине не только потому, что сейчас ленивый только не пишет о Бахтине. - Для Бахтина на самом деле "уже потомство настает".

Я пишу о Бахтине потому, что хочу сказать: Бахтин совершил уникальный эксперимент, он был говорящим философом, - больше он никем не был.

На фоне мыслителей - философствующих писателей ХХ века - Бахтин выглядит малопродуктивным. Зато потрясает самый факт участия его в говорении эпохи. Когда Бердяева просили где-нибудь лекцию прочесть, это я понимаю: Бердяев имя. Он, может быть, сам-то и не хотел, но положение Бердяева обязывало. (Я специально беру пример "от фонаря", не справляясь с биографическими данными и исходя только из имиджа того или иного типа философа). Бахтин... Вот он приехал из Витебска в Петроград и стал лекции читать. Но что за имя - "Бахтин"? А он - то матросам, то на дому узкому кругу людей, то еще как. Конечно, надо было на жизнь зарабатывать. Но только ли это? Ведь и Сократ ничего не писал, а только говорил, говорил, говорил. Вот и Диоген из своей бочки - говорил только тоже. Вот еще вереница таких же - не писавших, а говоривших, которых мы относим к философам. Не из этой ли вереницы Бахтин?

Не потому ли и ввел он так уверенно в наш обиход разные "мениппеи", "диатрибы", "солилоквиумы", - что нутром чувствовал бочку Диогена, агору Сократа? Ведь что удивительно: посмотришь на частность этих терминов у Бахтина и скажешь: да они же по разу у него и встречаются. Но зато уж это "по разу" так прочно засело в наших мозгах, как будто мы до того и самих антиков не читали.

Конечно, Советская Россия - это не Древняя Греция. Но бочка Диогена и двухкомнатная "бочка" Бахтина в Саранске 1940-х годов (см. о ней и план ее: Карпунов Г.В., Естифеева В.Б. Годы жизни М.М. Бахтина в Саранске. В кн.: М.М. Бахтин: эстетическое наследие и современность. [Саранск], 1992. Ч. II. С. 363.) - не одно ли это и то же? Хотя человек и меняется с течением времени, человечество во все времена - при всех изменениях - как дурак - никогда не меняется. Не потому ли и нам удивляться не стоит сходству и совпадению?

Бахтин - говорящий философ, и потому он так мало написал. Впрочем, для философа не в количестве дело. Он мог написать еще меньше, или не все могло дойти до нас. Но весь он заключен уже в том тексте, который условились называть "К философии поступка", а с другой стороны - все сюжеты его сливаются воедино в тот текст, который также условно называется у нас "Очерками по философской антропологии". Все расположенное между этими крайними точками - это лишь вариации некоей "одной мысли", настолько серьезно затрагивающий наш век, что мы ходили, ходим и еще немало времени походим внутри ее, прежде чем сможем посмотреть на нее со стороны.

Я очень хочу выйти за пределы этой "одной мысли" со стороны "девтероканонического" Бахтина, которого - по-своему очень удачно - издатели "Лабиринта" назвали "Бахтин под маской".

Авторство работ "Фрейдизм", "Формальный метод в литературоведении", "Марксизм и философия языка" (и целого ряда статей, которые так и не были изданы в отдельном, пятом выпуске серии: авторы "сломались" в борьбе - а далее я не знаю как продолжить: с роком? с внешними и внутренними врагами/оппонентами? друг с другом? с самими собой?), авторство этих работ, повторяю, останется навсегда неразрешимой загадкой, если мы будем исходить из современного понимания авторства. Но для самого Бахтина проблема авторства была либо "до-современна", либо "пост-современна". С одной стороны, мы также могли бы спросить, кто автор философской "системы" (если это уместно в данном случае) Сократа? - Платон? Аристофан? Кто автор диатриб Диогена Синопского? - Не тот ли безымянный, кто записал их и нам cообщил? Но о Сократе и Диогене мы судим как раз по этим вторичным источникам, но как бы непосредственно беря текст из первых рук, мы как бы минуем вторичность вторичных источников и прямо к Сократу и Диогену идем. Не так ли и тут: чтобы судить о Бахтине второй половины 1920-х годов, мы должны обратиться к книгам, вышедшим под именами В.Н. Волошинова и П.Н. Медведева (и статьям И.И. Канаева), и, минуя вторичность их как источников сведений, прямо толковать о Бахтине.

Бахтин писал: "...эти другие, для которых моя мысль впервые становится действительною мыслью (и лишь тем самым и для меня самого), не пассивные слушатели, а активные участники речевого общения", "событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, всегда развивается на рубеже двух сознаний, двух субъектов" (Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 275, 285). Исходя из этого, приходится признать, что решать, кому принадлежит та или иная книга, - просто некорректно. Собственно, "девтероканоничность" Бахтина - это откровенная реализация одной из сторон его "одной мысли": авторство чисто формальная и внешняя по отношению к тексту сила, кто смел - тот и съел, тот и поставил над текстом свою фамилию, тот и гонорар получил. (Конечно, речь идет не о юридическом решении вопроса, при котором "кто смел, тот и съел" толкуется как плагиат и воровство. Но это философское моделирование отношения сознаний в строении текста очевидно предполагает и иное юридическое решение вопроса. Обижаться наследникам бахтинских со-авторов на републикации медведевских и прочих работ под фамилией Бахтина неразумно. И так же неразумно не платить причитающиеся авторские этим наследникам: они тоже имеют право на эту книгу).

Иное дело, что признав, что провозглашенную Бахтиным "девтероканоничность" Бахтин сам же и реализовал, мы должны признать и его приоритет. Можно сказать и так: это чистая случайность, что над одной из работ стоит имя Медведева, над другой - Волошинова, а над третьей - Канаева. Они (в принципе) могли поменяться местами, но закономерно, впрочем, что имена были именно эти.

Как мне кажется, эти соавторы были выбраны именно потому, что внешне они не имели еще своей речевой роли. Их нельзя еще было узнать по почерку. Поэтому они и могли выступить формальными авторами, не вызвав у монологической атмосферы двадцатых годов никаких сомнений. Кстати, сами авторы никаких подозрений и не вызывали. Но - низкий поклон всем трем покойным авторам - они взяли на себя исключительно ответственную роль: отвечать перед своим временем (что смело и страшно), а теперь - перед всеми временами и народами за не-только-свои-мысли. А отвечать - по законам современного авторства - надо было одному и никак нельзя было проговориться на следствии современном и будущем о том, что нас было двое.

Очень лирическое отступление, которое следует набирать очень мелким шрифтом из-за моей скромности.

Возможен, впрочем, и иной поворот. Я пишу о Бахтине. Я автор, он герой. Но я такой с юности бахтинист, что иногда мне кажется, что это он меня пишет. И справедливо кажется. Он меня строил, делал, во мне его столько, что когда я пишу о Бахтине, то он автор, а я герой. Я герой той биографии, которую он мне дал.

Бахтин, сказали мы, не случайно и - одновременно - случайно прятался за эти имена. Он, можно сказать, не носил "маску" Волошинова-Медведева-Канаева. Это, конечно, не означает, что название серии, предпринятой "Лабиринтом", не верно. Ведь эта серия предполагала дать философа-немарксиста, скрывшегося (по условиям времени) под маской марксизма.

Бахтин поставил грандиозный и, сколько я могу судить, беспрецедентный эксперимент. В 1920-х годах, когда еще не было канонизированных марксистских литературоведения и языкознания, он попытался на это место (благо пока еще пусто, хотя на него уже и покушаются Марры, Сакулины и многие другие), поставить свою собственную философию. Он попытался (ситуация благоприятствовала) подменить марксизм бахтинизмом. Здесь было две стороны.

Одна. Сам Бахтин становился Медведевым-Канаевым-Волошиновым и принимал на себя - что страшнее и что не пришлось пережить его "соавторам" - грех чужой мысли. Он как бы говорил не от своего лица, а от лица марксизма. И все великое, что родила в бахтинско-медведевском, бахтинско-канаевско-волошинском диалоге эпоха, было отдано-подарено марксизму. Безвозмездно. Марксизм, понятно, спасибо не сказал, но и дара не отверг. А вот марксисты просто не поняли, просто не заметили этих работ. Медведев и Волошинов не были под запретом, но на них не ссылались, их не цитировали, пока не пришли другие поколенья, которые - уже вне марксизма - стали использовать эти труды. Очевидно, эпоха породившая и эпоха любящая - разные эпохи.

Вторая сторона. Почему именно с марксизмом сошелся Бахтин. На это сейчас отвечают однозначно просто: время было такое. Не думаю, что ответ так прост. Этак мы из Бахтина какого-нибудь Ермилова сделаем. Бахтин должен был найти в марксизме нечто такое, что позволило бы ему подменять собою марксизм. Этим нечто был, кажется мне, историзм.

Основная полемическая сила книг 1920-х годов направлена против неисторических методов описания психологии, литературы, языка (против Фрейда, формалистов, Сосcюра). Рассмотреть явление идеологии в контексте жизни - вот задача гуманитарных наук. Об этом уже - "Искусство и ответственность" и другие ранние до-"девтероканонические" работы Бахтина. Тогда, заменив антиисторизм, или внеисторизм, или неисторизм историзмом, то есть рассмотрением явления в его развитии, мы получим Марксизм. Оппозиция историзм/неисторизм подменилась оппозицией марксизм/немарксизм. Бахтин (историзм) механически попадал в марксизм. "Попал или хотел попасть?" Наверное, если сознательно шел на подмену марксизма собой, то "хотел попасть". Не в лидеры, конечно: потому и фамилию свою снял с книг. Но подменяя собою марксизм, он "хотел попасть" и в еще одну точку - в ахиллесову пяту марксизма: в позитивизм.

Бахтин целился в позитивистски понятое марксизмом отношение действительности и сознания. Якобы сознание уже не действительность, а только отражение ее. И якобы действительность дана нам в наших ощущениях помимо нашего сознания. Он целился в утрированное Лениным из политических соображений (а у Ленина вся философия "из политических соображений") до гомерических размеров раздутое противопоставление материализма и идеализма. Как будто кто-то знает, что первично, а что вторично, что и в какой последовательности познаваемо. Мир сознания, мир идеологии определялся Бахтиным как реальный мир, наша жизнь определялась как управляемая словами, а слово понималось как поступок. Мы еще должны проследить и истоки этой идеологии в XIX веке, ведь уже Пушкин спорил с Державиным, говоря, что слова поэта суть дела его.

Итак, версия первая: Бахтин "под маской" Волошинова-Медведева. Версия вторая: Бахтин "под маской" марксизма. Есть и третья версия: Бахтин "под маской" литературоведа. Он, который не стремился к точности и ругательски ругал историков литературы за любовь к конкретике, как будто не понимал, что у тех своя профессия. Он стремился к концептуальности и с других ее требовал.

Можно ли книгу самого Бахтина (единственную в 1920-е годы, которая под его фамилией вышла и которая не собственно философская) о Достоевском рассматривать как литературоведческую? - Можно. Если не принимать в ней главного - полифонизма. Бахтин пишет про пятикнижие Достоевского - и один только раз упоминает (чуть ли не в сноске) роман "Подросток": конечно, написанный от первого лица, не лезет он в концепцию полифонического романа. Бахтин вроде бы и знает, что в "Преступлении и наказании" есть эпилог, который снимает проблему полифонизма, но замечать этого не хочет.

Поэтому и говорим мы о Бахтине как о философе.

Философ учит, что не надо заниматься реализмами, романтизмами - этими второстепенными героями на арене литературной борьбы. Литературовед пишет о реализме Рабле. Философ предпочитает подменять собою марксизм. Литературовед радостно цитирует статью Луначарского о себе.

Когда Бахтин был под маской? Когда писал свои философские работы в диалоге с друзьями? Или когда был вынужден уйти в ведение (которого очевидно не любил) и скрывал свое истинное лицо под маской учителя школьного, доцента вузовского, заведующего кафедрой? Что есть истина?

По Бахтину, истина есть диалог Христа с Пилатом. И Христос без Пилата как своего собеседника в Евангелии не мыслим. "Истина сильнее царя". Конечно, потому что она не в одном, а между. Она не принадлежность кого-либо, она то, что соединяет царя земного и Царя Небесного в их собеседовании. И без ошибок одного не будет правоты Другого, без вины одного не будет суда Другого.

Увидеть себя в Другом. И признать, что ты без Него не сможешь, что Он тебе необходим более, нежели ты сам себе. В Нем твое воплщение как говорящего и мыслящего, только в Нем ты обретаешь свою человеческую плоть-мысль.

...Но это уже известно всем. Повторять это стало пресно...

О Бахтине теперь ленивый только не пишет.

Два апреля 1994, 1995


Landscapology

Избранная аннотированная библиография материалов на английском языке по вопросу ландшафта и пейзажа в литературе

Составитель Слава И. Ястремский,Бакнельский университет, штат Пенсильвания, США при участии Кристины Бредли и Алекса Ястремского В последнее время проблема ландшафта и пейзажа как его отражения в искусстве начала привлекать все большее и большее внимание. Это связано прежде всего с обострением интереса к вопросам экологии, требующей рассмотрения взаимоотношений человека и природы, а также в связи с новым подходом к ландшафту с точки зрения философии восприятия человеком окружающей его среды.

Мы все рождаемся и растем в определенном жизненном пространстве, окруженные не только природой с ее определенными характеристиками - контуром земли и формами растений, - но также с продуктами человеческой деятельности. Каждый вид животного формирует для себя свой собственный окружающий мир, и только у людей нет закрепленного за их видом мира. Зато в отличие от животных они обладают способностью создавать другие миры. Эту способность философ Мартин Бубер называет символической природой человеческого существования.

Одним из важнейших способов создания искусственного природного мира человеком является зрительное восприятие им ландшафта. С помощью зрения природа (или ландшафт) преобразуется в пейзаж. В результате того, что мы входим в определенные взаимоотношения с природой, возникает необходимость интерпретации этих аспектов. Мы можем также включить себя в ландшафт и принять участие в его жизни.

Ландшафт всегда приветствует нас как пространство, как окружение и среда, как нечто, в чем мы (как фигуры в пейзаже) находим или теряем себя. Ландшафт - это среда в самом полном смысле этого слова. Это материальное "средство" (язык или краска), покоящееся в традиции культурной сигнализации и коммуникации и одновременно тело/набор символических форм, к которым можно обратиться и которые можно видоизменить, чтобы выразить их значение и ценности.

1. Работы по культурологическим аспектам ландшафта и пейзажа.

Appleton, Jay. The Symbolism of Habitat: An Interpretation of Landscape in the Arts, University of Washington Press, 1990.

В своей книге "Символизм обитания: интерпретация ландшафта в искусстве" заслуженный профессор географии Джей Аплтон утверждает, что эстетическая ценность ландшафта заключается в биологических и поведенческих потребностях, которые человек делит с другими животными. Понимание символики ландшафта необходимо человеку не только для духовного развития, но и просто для выживания.


Bourassa, Steven C. The Aesthetics of Landscape, London and New York: Belhaven Press, 1991.

В своей книге "Эстетика ландшафта" Стивен Баурасса закладывает прочные теоретические основы для изучения означенного предмета. В двух первых вступительных главах философского характера Баурасса разбирает историю идей ландшафта и эстетического переживания. Затем он предлагает троичную парадигму, сочетающую в себе биологические, культурные и индивидуальные аспекты эстетического переживания. В заключении к практической оценке ландшафта вновь прилагается его теоретическое осмысление.


Cosgrove, Denis E. Social Formation and Symbolic Landscape, Totowa, NJ: Barnes and Noble Books, 1984.

Предметом книги культуролога и географа Дениса Косгрова является исторический подход к культуре в ее сложном взаимоотношении с экономическими и политическими структурами по мере того, как культура обретает форму в человеческом ландшафте.


Eco, Umberto. Six Walks in Fictional Woods, Cambridge, MA and London, England: Harvard University Press, 1994.

Всемирно известный семиотик Умберто Эко в своей книге "Шесть прогулок в вымышленных лесах" предлагает пройтись с ним в качестве гида "по густолиственным полянам повествования". В детальном анализе новеллы Жерара де Нерваля "Sylvie" Эко разбирает применение временных двусмысленностей, демистифицируя "туманы" в литературных лесах. В другой главе исследователь обращается к детективной и порнографической литературе, как жанрам, обеспечившим ускорение повестования. Сопровождая мушкетера Д+Артаньяна в прогулке по улицам Парижа 17 в., Эко рассуждает о нечеткости границ между литературой и историей. В заключение он утверждает, что для того, чтобы отвечать за свои поступки, мы должны научиться быть искусными и проницательными читателями, способными найти правильный путь в темном лесу литературного повествования.


Fitter, Chris. Poetry, Space, Landscape: Toward a New Theory, Cambtidge University Press, 1995.

Прослеживая историю восприятия природы с древних времен до эпохи Ренессанса в Англии и объясняя причины возникновения и падения идеи ландшафта, Крис Фиттер предлагает новую социально-историческую теорию концептуализации пространства.


Jakle, John A. The Visual Elements of Landscape, Amherst: The University of Massachusetts Press, 1987.

В книге "Зрительные элементы ландшафта" Джон Джейкл утверждает, что его основная функция заключается в пробуждении у зрителя эстетических чувств, главным проводником которых являются зрительные элементы ландшафта.


Landscape and power, ed. by W. J. T. Mitchell, University of Chicago Press, 1994.

В книге "Ландшафт и власть", вышедшей под редакцией профессора У. Дж. Т. Митчелла, несколько авторов, включая самого редактора, рассматривают ландшафт и пейзаж как культурообразующие факторы. Во вступительной статье "Имперский ландшафт" Митчелл исследует соответствие между идеей ландшафта в модернистском дискурсе и ее применением в качестве средства колониального воспроизведения. Эн Дженсен Адамс рассматривает голландский пейзаж 17 в. не просто как группу картин, разбираемых в историческом контексте, а как выражение культурологической и экономической практики, играющей центральную роль в формировании общественного и национального самоопределения. Подобно Адамс, Эн Бермингхем обсуждает "политику английских пейзажных рисунков" 1790-х гг. Елизавета Хелсингер показывает, как Тернер в своих пейзажах дает комментарий к проблеме политической воспроизводимости в общественной сфере. Джоел Снайдер исследует процесс аппроприации и одомашнивания американских пограничных территорий в пейзажных фотографиях 19 в. Давид Банн рассматривает процесс переноса условностей британской пейзажной живописи в словесное и визуальное воспроизведение южноафриканского ландшафта. В заключительной статье "Воздействие ландшафта" Чарльз Харрисон возвращается к вопросу воздействия живописного пейзажа на формирование общественных отношений.


Shama, Simon. Landscape and Memory, New York: Alfred A. Knopf, 1995.

Открывая радикально новый метод исследования в исторической науке, профессор истории и истории искусств Колумбийского университета Саймон Шама в своей книге "Ландшафт и память" разбирает ландшафты (как действительные, так и умозрительные) западной культуры, которые дают нам чувство родины, спрятанное в темных лесах нашего воображаемого происхождения. В результате читатель совершает ряд захватывающих путешествий во времени и пространстве: от древней Беловежской Пущи, символа национального выживания Польши, через лесное место рождения германского духа, к Великим Деревьям парка Иосемит, которые дали новой нации ее священное прошлое; с берегов Нила и от фонтанов древнего Рима к величавому течению "старого отца" Темзы, пронося память о водных путях как крови самой жизни; с утесов Греции Александра Македонского, где люди в первый раз начали сравнивать себя с горами и вписывать себя в саму их поверхность, к горе Рушмор. На всем протяжении истории - от античности до Третьего Реха и дальше - Шама открывает мифы, которые отпечатались на наших наиболее основных общественных инстинктах и институциях, таких, как территориальное определение, понятие дикого и домашнего, смертность и бессмертие.


Tunnard, Christopher. A World with a View. An Inquiry into the Nature of Scenic Valurs, New Haven and London: Yale University Press, 1978.

В своей книге "Мир с видом" Кристофер Таннард рассуждает об утратах эстетического самосознания в отношении современного человека к окружающей среде и призывает к возвращению к "миру с видом", т.е. такому миру, в котором эстетическое восприятие утверждает себя не только в сохранении исторического прошлого, но и в развитии современного ландшафта.


Von Maltzahn, Kraft E. Nature as Landscape. Dwelling and Understanding, Montreal and Kingston, London, Buffalo: McGill-Queens University Press, 1994.

Заслуженный профессор биологии Крафт фон Малтзан в книге "Природа как ландшафт. Обетование и понимание" фокусирует свое внимание на том, как люди воспринимают различные аспекты природы в их внешнем проявлении, например, в ландшафте. Опираясь на феноменологию, семиотику, зрительное мышление, гештальпсихологию, фон Малтзан предлагает альтернативный подход к восприятию природного мира, который восстанавливает единство природы и человека.


2. Работы по вопросу ландшафта и пейзажа в американской литературе и литературах стран мира.

Adams, Eric Francis Danby. Varieties of Poetic Landscape, Published for the Paul Mellon Centre for Studies in British Art by Yale University Press, 1973.

Bertley, D. M. R. The Gay/Grey Moose: Essays on the Ecologies and Mythologies of Сanadian Poetry, 1690-1900. University of Ottawa Press, 1992.

В чем заключается взаимоотношение между стихотворениями, написанными о Канаде, и канадским ландшафтом? Это - вопрос, разбираемый в сборнике статей Д. М. Р. Бентли "Веселый/серый лось: Статьи по экологии и мифологии канадской поэзии". Книга дает также исчерпывающий обзор англоязычной канадской поэзии с раннего колониального периода до эпохи постмодернизма.


Brownlow, Timothy. John Clare and Picturesque Landscape. Clarendon Press; Oxford University Press, 1983.

Carroll-Spillecke, Maureen. Landscape Depictions in Greek Relief Sculpture: Development and Conventionalization. P. Lang, 1985.

Coetzee, J. M. White Writing: On the Culture of Letters in South Africa. Yale University Press, 1988.

В своей книге "Белая письменность" Кетци анализирует произведения ведущих белых писателей Южной Африки в годы перед первой мировой войной.


Czestochowski, Joseph S., The American Landscape Tradition: a Sudy and Gallery of Paintings. E. P. Dutton, 1982.

Dixon, Melvin. Ride out the Wilderness: Geography and Identity in Afro-American Literature, University of Illinois Press, 1987.

Fardwell, Frances Virginia. Landscape in the Works of Marcel Proust, AMS Press, 1972.

Haines, John Meade. Living off the Country: Essays on Poetry and Place, University of Michigan Press, 1981.

Hargrove, Nancy Duvall. Landscape as Symbol in the Poetry of T. S. Eliot. University Press of Mississippi, 1978.

Harrison, Elizabeth Jane. Female Pastoral: Women Writers Re-Visioning the American South, University of Tennessee Press, 1991.

Heidenreich, Joachim. Natura Delectat: zur Tradition des Locus Amoenus Bei Eichendorff. Hartung-Gorre, 1985.

Kazin, Alfred. A Writer+s America: Landscape in Literature; A.A. Knopf, 1988.

Lawson-Peebles, Robert. Landscape and Written Expression in Revolutionary America: the World Turned Upside Down, Cambridge University Press, 1988.

В книге "Пезажное и письменное выражение в революционной Америке: перевернутый мир" Роберт Лоусон-Пиблз применяет методы перцептивной географии и подробного текстуального анализа, чтобы разобрать образы земной поверхности и указать на тесную связь между литературой и американским ландшафтом.


Leach, Eleanor Winsor. The Rhetoric of Space: Literary and Artistic Representations of Landscape in Republican and Augustan Rome, Princeton University Press, 1988.

В своей книге "Реторика пространства: литературное и художественное воспроизведение ландшафта в республиканском и августианском Риме" Элеонора Лич связывает воедино изображение ландшафта в литературе и живописи в период формирования римского искусства.


Lorsch, Susan E. Where Nature Ends: Literary Responsis to the Designification of Landscape, Fairleigh Dickinson University Press; Associated University Presses, 1983.

В своей книге "Там, где кончается природа. Литературные отклики на десигнификацию ландшафта" Сюзан Лорш впервые в критической литературе разбирает вопрос о том, как десигнификация природы (то есть, такой подход, при котором она рассматривается как таковая без учета заложенного в ней религиозного, трансцендентального или символического значения) заставляет писателей создавать новую лингвистическую стратегию для изображения ландшафта в литературе, оформляя и определяя в то же время сами создаваемые ими формы.


Monsman, Gerald Cornelius. Olive Schreiner+s Fiction: Landscape and Power, Rutgers University Press, 1991.

Джералд Мосман, рассматривая топографию образов из книг южно-африканской писательницы Оливии Шрайнер, дает в то же время первый серьезный анализ ее творчества.


Mulvey, Christopher. Anglo-American Landscapes: a Study of Nineteenth Century Anglo-American Travel Literature, Cambridge University Press, 1983.

В 19 в. сотни американцев и англичан посетили страны друг друга и опубликовали описания своих путешествий в форме травелогов. В своем исследовании эстетических ценностей таких книг Кристофер Малви ставит вопрос о том, как авторы этих книг выдают предвзятость и предубеждение, свойственные их нациям, по отношению к другим странам и тем самым пишет увлекательную и занимательную главу в истории культуры 19 в.


Nelson, Robert M., Place and Vision: the Function of Landscape in Native American Fiction, Peter Lang, 1993.

Nevius, Blake. Cooper+s landscapes: an essay on the picturesque vision. University of California Press, 1976.

Исследование вопроса о влиянии пейзажной живописи и ландшафтного садоводства на литературные пейзажи в "лесных романсах" Джеймса Фенимора Купера.


Overing, Gillian R. Landscape of Desire: Partial Stories of the Medieval Scandinavian World, University of Minnesota Press, 1994.

Pearsall, Derek Albert. Landscapes and Seasons of the Medieval World. University of Toronto Press (1973)

Segal, Charles Paul. Landscape in Ovid+s Metamorphoses. A Study in the Transformations of a Literary Symbol. F. Steiner Verlag, 1969.

Stafford, Barbara Maria. Voyage into Substance: Art, Science, Nature, and the Illustrated Travel Account, 1760-1840, MIT Press, 1984.

Thacker, Robert, The Great Prairie, Fact and Literary Lmagination, University of New Mexico Press, 1989.

Исследование влияния ландшафта Великих прерий на литературное воображение.


Westling, Louise Hutchings. Sacred Groves and Ravaged Gardens: the Fiction of Eudora Welty, Carson Mc Cullers, and Flannery O+Connor, University of Georgia Press, 1985.

Это исследование посвящено тому, какую роль играли женщины в культуре американского юга, и как это повлияло на творчество Еудоры Уелти, Карсон МакКаллерс и Фланери О'Коннор.


Winters, Laura. Willa Cather: Landscape and Exile Susquehanna University Press, 1993.

Работа посвящена тому, как мирское пространство превращается в священное в произведениях американской писательницы Виллы Катер, которая использует ландшафт как полноправное действующее лицо своих книг.


Wyatt, David, The Fall into Eden: Landscape and Imagination in California Cambridge University Press, 1986.

В книге "Падение в Эдем. Ландшафт и воображение в Калифорнии" Давид Уайат утверждает, что контакт с ландшафтом играл важную роль в литературе американского Запада и являлся ее отличительной чертой по сравнению с литературами других районов страны.


3. Работы по вопросу ландшафта и пейзажа в английской литературе

Alexander, Anne. Thomas Hardy: the "Dream-Country" of his Fiction Vision; Barnes & Noble Books, 1987.

Applewhite, James. Seas and Inland Journeys: Landscape and Consciousness from Wordsworth to Roethke. University of Georgia Press, 1985.

Bullen, J.B. The Expressive Eye: Fiction and Perception in the Work of Thomas Hardy, Clarendon Press, 1986.

В этой книге разбирается связь между зрительными образами, идеями и эмоциями в романах Томаса Харди.


Drabble, Margaret. A Writer+s Britain: Landscape in Literature, Knopf, 1979.

В своей книге "Писательская Британия: ландшафт в литературе" Маргарет Дребл показывает, что англичане видели на протяжении столетий и что они думали о своей земле. Деревенские и городские пейзажи показаны на примере произведений писателей и проиллюстрированы фотографиями.


Ellis, Steve. The English Eliot: Design, Language, and Landscape in Four Qartets Routledge, 1991.

Eliot, T. S. (Thomas Stearns), 1888-1965. Four Quartets.

Enstice, Andrew. Thomas Hardy: Landscapes of the Mind, St. Martin+s Press, 1979.

Эта книга основана на детальном изучении местности, в которой жил Харди. Она прослеживает процесс превращения писателем своего Дорсетского мира в мир Уесекса своих романов. Эндрю Энстис провел четыре года в местах, которые Харди избрал местом действия своих романов. Энстис показывает также, как менялось отношение писателя к знакомому ему миру.


Fabricant, Carole. Swift+s Landscape. University of Notre Dame Press, 1995.

Fletcher, Pauline. Gardens and Grim Ravines: the Language of Landscape in Victorian Poetry. Princeton University Press, 1983.

Книга профессора Бакнельского университета Полин Флетчер "Сады и мрачные овраги: язык пейзажа в викторианской поэзии" представляет собой первое систематическое исследование значения пейзажа в викторианской поэзии. Исследовательница разделяет поэтические пейзажи на две основные группы: "анти-социальные" пейзажи одиночества и побега от цивилизации и "социальные" пейзажи, отражающие жизнь человека в обществе.


Heffernan, James A.W. The Re-Creation of Landscape: A Study of Wordsworth, Coleridge, Constable, and Turner. Dartmouth College by University Press of New England, 1985.

Четыре художника, творчество которых Джеймс Хефернан обсуждает в своей книге "Воссоздание ландшафта", используют ландшафт для воссоздания жизни природных объектов в картинах и словах. Сравнивая общие для них задачи и импульсы, Хефернан показывает, что словесные и зрительные аспекты романтизма могут рассматриваться как части единого целого.


Herendeen, Wyman H., 1948. From Lanscape to Literature: the River and the Myth of Geography. Duquesne University Press; Distributed by Humanities Press International, 1986.

В книге Уаймана Херендена "От ландшафта к литературе: река и миф географии" разбирается культурное значение и интеллектуальная история реки с античности до Ренессанса включительно. Исследователь старается соединить в своем подходе исторические, географические и философские аспекты осмысления реки в европейской культуре.


Janowitz, Anne F. England+s Ruins: Poetic Purpose and the National Landscape Blackwell, 1990.

В книге Анны Джановиц "Руины Англии: поэтическое назначение и национальный ландшафт" прослеживается традиция "руинной" поэзии от староанглийских текстов и текстов Ренессанса до начала 19 века.


Kadish, Doris Y. The Leterature of Images: Narrative Landscape from Julie to Jane Eyre Rutgers University Press, 1987.

В своей книге "Литература образов: повествовательный пейзаж от Джулии до Джейн Эйр" Дорис Кадиш дает захватывающий семиотический анализ часто оставляемого без внимания повествовательного феномена: развернутого описания природы или "повествовательного пейзажа", который возникает в 18 в. и становится отличительным признаком литературы 19 в.


Kay-Robinson, Denys. The Landsape of Thomas Hardy. Salem House, 1984.

Ross, Alexander M. The Inprint of the Picturesque on Nineteenth-Century British Fiction, Wilfrid Laurire University Press, 1986.

Turner, James G., The Politics of Landscape: Rural Scenery and Society in English Poetry, 1630-1660, Harvard University Press, 1979.

Waters, Michael, The Garden in Victorian Literature, Scholar Press, 1988.

Watson, J.R. (John Richard), Picturesque Landscape and English Romantic Poetry Hutchinson Educational, 1970.


4. Вопросы ландшафта и пейзажа в русской литературе

West, James. The Poetic Landscape of the Russian Symbolists // Studies in Twentieth Century Russian Literature, ed. by. Christopher J. Barnes, Harper and Row Publishers, Inc., 1976.

В своей статье профессор Джеймс Уэст анализирует место импрессионистического пейзажа в поэзии и теории русских символистов, а также связанный с этим вопрос о мифологических элементах пейзажа.


West, James. The Romantic Landscape in Early Nineteenth-Century Russian Art // Russian Narrative and Visual Art, ed. by Roger Sanderson and Paul Debreczeny, University Press of Florida, 1994.

Профессор Джеймс Уэст исследует взаимоотношения между живописным пейзажем и его словесным воплощением в произведениях Жуковского, Одоевского и других романтиков.


Debreczeny, Paul. Chekhov+s Use of Impressionism in +The House with the Mansard+ // Russian Narrative and Visual Art, ed. by Roger Anderson and Paul Debreczeny, University Press of Florida, 1994.

В своей статье профессор Поль Дебречени сопоставляет картины Левитана, Коровина и Врубеля со словесным пейзажем в рассказе Чехова "Дом с мезонином".


Geifman Anna. Thou schalt kill. Revolutionary terrorizm in Russia. 1894-1917. Princeton, New Jersey. 1994.

Гейфман Анна. Убий! Революционный терроризм в России. 1894-1917.

Анна Гейфман, профессор Бостонского университета (США), ученица Р. Пайпса, предлагает свой взгляд на русский революционный террор. Она предлагает считать его "террором нового типа", где идейных радикалов вытесняют уголовники, нашедшие политическое прикрытие своей деятельности. Сравнение числа жертв революционного террора со статистикой смертных казней, осуществленных правительством (ок. 17 000 и 2 825 человек), не говоря об ограблениях-"экспроприациях", заставляет по-другому воспринимать политическую ситуацию в стране, вообще иначе видеть историю России начала ХХ века.