Статьи

Е.А. Яблоков. А сам покойник мал был и щедушен...

(Статуя в поэтической мифологии М. Булгакова)

Доклад на научной конференции "Юбилей А.С. Пушкина 1937 года в культурно-историческом контексте своего времени"

(27 февраля 1996 г. Москва. Российский государственный гуманитарный университет. Историко-филологический факультет).


...занимался изготовлением мягких кукол для школьников, - тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше, и похожий на крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой, толстоносенький, в зипуне...

В. Набоков. Приглашение на казнь

Перефразируя название известной статьи Р. Якобсона "Статуя в поэтической мифологии Пушкина", мы хотели подчеркнуть, что речь пойдет прежде всего о статуе самого Пушкина - о значении этого образа в булгаковском художественном мире. Использование цитаты из "Каменного гостя" применительно к автору этой "маленькой трагедии", наверное, может показаться кому-то излишней вольностью. Однако дело в том, что не кто иной как Булгаков в письме к П. Попову от 19 марта 1932 г. называл Пушкина "командором нашего русского ордена писателей". Как пушкинский Командор, так и сам его создатель в булгаковском восприятии оказываются устойчиво связаны не столько с "небесным", сколько с демоническим началом. А расхожая метафора бессмертия поэта, чаще всего ассоциирующаяся со словами: "Нет, весь я не умру", - неожиданно обретает какой-то чересчур буквальный, мрачно-инфернальный смысл.

Разумеется, речь не идет о прямых высказываниях Булгакова: для этого практически нет материала. Ясно, что Пушкин был для него существом совершенно исключительным - настолько, что Булгаков даже... не считал его поэтом. Поясним, что в данном случае это весьма высокий комплимент, - в письме к П. Попову от 24 апреля 1932 г. есть такие слова: "С детства я терпеть не мог стихов (не о Пушкине говорю; Пушкин - не стихи!)". Сравним и диалог героев "Мастера и Маргариты":

"...Гость осведомился:

- Профессия?

- Поэт, - почему-то неохотно признался Иван.

Пришедший огорчился.

- Ох, как мне не везет! - воскликнул он (...)

- А вам что же, мои стихи не нравятся? - с любопытством спросил Иван.

- Ужасно не нравятся.

- А вы какие читали?

- Никаких я ваших стихов не читал! - нервно воскликнул посетитель.

- А как же вы говорите?

- Ну, что ж тут такого, - ответил гость, - как будто я других не читал?". Только на первый взгляд может показаться, что речь идет лишь о поэтической халтуре (вроде творений Рюхина): на самом деле Мастер имеет в виду стихи как таковые. И отказаться от их писания (подобно Ивану Бездомному) - значит сделать правильный выбор.

Итак, Пушкин - не поэт (как Мастер - не писатель, не "литератор"): он нечто иное, гораздо более значительное. Создаваемые им тексты - не "продукты" творчества, не "копии" действительности и вообще не дело человеческих рук; они - частицы самой "природной" реальности, само космическое бытие в его чистых сущностях. Здесь "идеальное" вполне онтологически равноправно с "материальным" (так, "роман" Мастера - не сочиненная версия событий, а как бы сами события, восстановленные в их фактической достоверности). Естественно, что автор подобного текста тождествен Творцу не метафорически, а буквально; и сущность его (как и подобает Демиургу) непостижима.

Поэтому Пушкин в булгаковских произведениях нигде не представлен как "реальный", "живой" человек, обладающий разносторонним характером и целенаправленно действующий. Мы всегда имеем дело лишь с "культурным знаком" Пушкина, с его мифологизированным образом, закрепившимся в повседневной жизни. Пушкин у Булгакова выступает как статуя (памятник), портрет, подмосковный город (где, по версии вампира Варенухи, безобразничает пьяный Степа Лиходеев) - или как "действующее лицо" фразеологизмов вроде: "А за квартиру Пушкин платить будет?", "Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?", "Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?" (на этом уровне знаком с Пушкиным председатель домового комитета Никанор Иванович Босой из романа "Мастер и Маргарита").

Даже там, где, казалось бы, образ "живого" поэта неизбежен - в "юбилейной" пьесе "Александр Пушкин", - Булгаков, как известно, не вывел главного героя на сцену, превратив его как бы в загадочное Нечто, которое каждый из персонажей интерпретирует в соответствии с собственным характером. Критерий истины при этом отсутствует.

Если, например, в "пушкинских" стихах Маяковского или Цветаевой мифологизированному, "мертвому" образу поэта противопоставлен "истинный", "живой" Пушкин, то у Булгакова равноправными оказываются все точки зрения, сколь бы противоположны они ни были: все они лишь относительно верны, но подлинная сущность явления, называемого "Пушкин", остается неуловимой и несказанной. Вполне понятно, что при таком подходе нет попытки показать Пушкина "изнутри": эта "чреватая пустота" совершенно апсихологична, и то, что принято называть "творческим процессом", также абсолютно недоступно.

Визуальный образ Пушкина в "юбилейной" пьесе обусловлен не непосредственным зрительским восприятием, а складывается из описаний, дающихся окружающими Пушкина персонажами - причем недружественными. При этом опять-таки создается впечатление "статуи" - неподвижной фигуры, "живого памятника". Так, в сцене бала злой гений Пушкина мизантроп Петр Долгорукий с ненавистью говорит о нем: "стоит у колонны в каком-то канальском фрачишке, волосы всколокоченные, а глаза горят, как у волка". Николай I, готовясь сделать Жуковскому выговор за недолжный внешний вид Пушкина (фрак вместо мундира), начинает беседу иронической фразой: "Василий Андреич, скажи, я плохо вижу, кто этот черный, стоит у колонны?". Этот "черный человек" в булгаковской драме - жертва заговора, но одновременно и воплощение Рока, неподвластное ничему земному, в том числе и пистолетной пуле.

Образ "куклы" Пушкина, выступающей как "бесовская игрушка", как орудие в руках демонических сил, возникает в булгаковском творчестве задолго до пьесы "Александр Пушкин", но - в варианте комическом. В фельетоне 1922 г. "Похождения Чичикова" среди многочисленных афер гоголевского героя есть и такая: Чичиков "подал куда следует заявление, что желает снять в аренду некое предприятие, и расписал необыкновенными красками, какие от этого государству будут выгоды.

В учреждении только рты расстегнули - выгода действительно выходила колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу, и называется - "Пампуш на Твербуле". Послали запрос куда следует: есть ли там такая штука. Ответили: есть и всей Москве известна".

В это время в повести "Записки на манжетах" появляется "демонический" портрет Пушкина. Глава "Камер-юнкер Пушкин" открывается словами: "Все было хорошо. Все было отлично.

И вот пропал из-за Пушкина Александра Сергеевича, царствие ему небесное". Далее, в главе "История с великими писателями", повествуется, как герой-рассказчик пропагандирует русскую классическую литературу, защищает ее от атак "революционеров", - и как эта самая литература играет в его жизни роковую роль. Последней каплей оказывается пушкинский вечер, провалившийся именно из-за портрета, написанного некоей Марьей Ивановной: "Ровно за полчаса до начала я вошел в декораторскую и замер... Из золотой рамы на меня глядел Ноздрев. Он был изумительно хорош. Глаза наглые, выпуклые, и даже одна бакенбарда жиже другой. Иллюзия была так велика, что казалось, вот он громыхнет хохотом и скажет:

- А я, брат, с ярмарки. Поздравь: продулся в пух!

Не знаю, какое у меня было лицо, но только художница обиделась смертельно. Густо покраснела под слоем пудры, прищурилась.

- Вам, по-видимому... э... не нравится?

- Нет. Что вы. Хе-хе! Очень... мило. Мило очень... Только вот... бакенбарды...

- Что?.. Бакенбарды? Ну, так вы, значит, Пушкина никогда не видели! Поздравляю! А еще литератор! Ха-ха! Что ж, по-вашему, Пушкина бритым нарисовать?

(...)

Что было! что было... Лишь только раскрылся занавес и Ноздрев, нахально ухмыляясь, предстал перед потемневшим залом, прошелестел первый смех. Боже! Публика решила, что после чеховского юмора будет пушкинский юмор! Облившись холодным потом, я начал говорить о "северном сиянии на снежных пустынях словесности российской"... В зале хихикали на бакенбарды, за спиной торчал Ноздрев, и чудилось, что он бормочет мне:

- Ежели бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве!

Так что я не выдержал и хихикнул. Успех был потрясающий, феноменальный. Ни до, ни после я не слыхал по своему адресу такого грохота всплесков. А дальше пошло crescendo... Когда в инсценировке Сальери отравил Моцарта, театр выразил свое удовольствие по этому поводу одобрительным хохотом и громовыми криками: "Bis!!!"

Здесь главная черта "портрета-оборотня" - черные бакенбарды. В романе "Белая гвардия" эта же деталь определяет внешность наиболее "демонического" из персонажей, явного (хотя и карикатурного) "предшественника" Воланда, - Михаила Семеновича Шполянского: "Михаил Семенович был черный и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина". Обратим внимание, что пушкинская аллюзия возникает не в связи с собственно пушкинским героем (ибо у Пушкина ни о каких "баках" Евгения Онегина не говорится), а в связи с его оперным воплощением - то есть вновь "цитируется" стереотипный, остраненный образ.

В романе "Белая гвардия" получает активное развитие тема статуи, памятника. Она реализуется вне прямой связи с пушкинскими мотивами, но образ памятника Владимиру Крестителю, возвышающегося над Городом, явно подобен в структурном и функциональном отношении образу пушкинского памятника, который появится в романе "Мастер и Маргарита". В обоих случаях речь идет о "культурном герое", обозначившем новую эпоху в развитии цивилизации; но в обоих случаях художественная "сверхзадача" памятника состоит в том, чтобы сформировать неоднозначное отношение к "прототипу": недаром, например, Б. Гаспаров отметил переклички "Мастера и Маргариты" с пушкинской поэмой "Медный всадник". В связи с образом "чугунного черного Владимира" надо учесть вопиющую внутреннюю противоречивость понятия "статуя Крестителя". Как указывал в упоминавшейся статье Р. Якобсон, "именно православная традиция, которая сурово осуждала искусство скульптуры, не допускала его в храмы и понимала его как языческий или сатанинский порок (эти два понятия для церкви были равнозначны), внушила Пушкину прочную ассоциацию статуй с идолопоклонством, с сатанинскими силами, с колдовством. (...) На русской почве скульптура тесно ассоциировалась со всем нехристианским, даже антихристианским, в духе петербургского царства". Развивая мотивы "Медного всадника", Булгаков показал, что культурная ситуация, "гарантом" которой выступает покровитель Города, возвышающийся над ним с крестом в руках, на деле весьма неустойчива и вполне реально возвращение в прежнее "языческое", "бесовское" состояние, ибо статуя "черного человека" - не более чем "замаскированный" идол.

Мотив "оборотничества" статуи в "Белой гвардии" усилен и тем, что "три чернейших тени", пережидающие комендантский час у подножия памятника Владимиру, переговариваются "волчьими голосами": через некоторое время эти "волки" примут на время человеческий облик, обернувшись бандитами: "В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе. Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа".

"Волки" возникают из ночной метели; то, что тема вьюги в булгаковском творчестве - тема всецело "пушкинская", общеизвестно. Образ "бури" является основным фоном событий в пьесе "Александр Пушкин", через весь текст которой лейтмотивом проходят первые строки стихотворения "Зимний вечер". Буря и "стихи о буре", по сути, отождествлены и как бы замещают "отсутствующего" главного героя; создается впечатление, что поэт был создан мировым Хаосом лишь затем, чтобы в свою очередь создать "гармоничный" образ этого Хаоса - "отразить" его в словесной форме; после этого Хаос "принимает" Пушкина обратно. Это буквально роль Творца; однако существо, столь глубоко постигшее природу бури, не лишено и демонических черт.

Как в романе "Белая гвардия", так и в пьесе "Александр Пушкин" возникают ассоциации с пушкинским стихотворением "Бесы". Однако в нем, при всем драматизме пафоса, существование нечистой силы все же проблематично: возможно, что "бесы" - лишь плод воображения впечатлительного лирического героя, придуманы им. В пьесе Булгакова - наоборот: "бесы" "светская чернь") бесспорно реальны, в каком-то смысле более реальны, нежели "отсутствующий" Пушкин, которого "нечистая сила" как бы "фантазирует" - "лепит по своему образу и подобию". Принадлежащее Долгорукому сравнение Пушкина с волком развивается затем Геккереном: "Это бешеный зверь! (...) Он уже бросался на нас один раз. У меня до сих пор в памяти лицо с оскаленными зубами". Обстановка непрекращающегося природного катаклизма усиливает этот мотив; Дантес, глядя в окно, тоскует: "Вот уже третий день метель. (...) Так и кажется, что на улицах появятся волки".

Таким образом, наряду с темой светлого, "божественного" дара (ср. слова Жуковского: "Крылат, крылат! О, полуденная кровь..."), в пьесе постепенно усиливается в связи с Пушкиным и тема "черного оборотня". В финальной сцене она звучит открыто; здесь "возвращение" Пушкина в породивший его Хаос уже состоялось:

"Смотрительша. Да ведь теперь-то он помер, теперь-то вы чего же за ним?

Битков. Во избежание! Помер! Помереть-то он помер, а вон видишь, ночью, буря, столпотворение, а мы по пятьдесят верст, по пятьдесят верст!.. Вот тебе и помер! Я и то опасаюсь, зароем мы его, а будет ли толк? Опять, может, спокойствия не настанет?..

Смотрительша. А может, он оборотень?

Битков. Может, и оборотень."

Еще через несколько мгновений Битков, глядя в окно, скажет: "Ой, буря!.. Самые лучшие стихи написал: "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя..."". Но прелести этих стихов не может понять другой булгаковский персонаж - между прочим, являющийся (хотя бы номинально) поэтом. В романе "Мастер и Маргарита" мотивы "черного человека", "бури" и "волка-оборотня" вновь соединяются с пушкинским образом. Пушкин здесь - "чугунный человек", "металлический человек", который "безразлично смотрит на бульвар"; а неврастеничный "идеологический оборотень" - Рюхин, глядя на него, недоумевает: "...Что он сделал? Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не понимаю!..". Едва ли не Пушкина считает герой виновником его, рюхинской, бесталанности; по крайней мере, испытывает агрессивные чувства: "Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека". Б. Гаспаров видит в этой сцене, помимо прямых аллюзий на стихотворение Маяковского "Юбилейное", ассоциации с поэмой "Медный всадник"; видимо, допустимы и параллели с финальным эпизодом "Каменного гостя".

Нужно подчеркнуть, что "мифологизированному" Пушкину в булгаковских произведениях присуще важное свойство, свидетельствующее о том, что "кукла", статуя обладает живой душой и "ничто человеческое" ей, так сказать, не чуждо: это способность видеть. Глаза на портрете "Пушкина-Ноздрева" хотя и "наглые", но живые; в драме "Александр Пушкин" они "горят"; в романе "Мастер и Маргарита" Пушкин, хотя и "безразлично", но все же "смотрит на бульвар". Этим он противостоит "слепой" судьбе, которая может выступать в различных образах - например, в "юбилейной" пьесе принимает облик слепого (буквально) Строганова.

Итак, образ Пушкина, выстраивающийся в булгаковском творчестве, достаточно неоднозначен и в этом соответствует общей концепции творческой личности у Булгакова, который последовательно проводит мысль, что источник таланта неопределен, что художник в равной мере связан как с "небесами", так и с "нижним миром". Интересно, что многое из того, что было сказано выше о Пушкине, справедливо и по отношению к булгаковскому образу другого "юбиляра" второй половины 30-х годов - И.В. Джугашвили. Ясно, что в пьесе о Сталине никакие "диссидентские" ноты были неуместны (слишком многое в жизни Булгакова зависело от "Батума"), - тем не менее, как давно отмечено исследователями, здесь создан образ Сталина, соотносимый как с Христом, так и с Антихристом. Думается, это получилось бессознательно - таково основное свойство мироощущения Булгакова: в его произведениях практически никто не оценивается однозначно, это мир изначально амбивалентный.

В финале "Батума" Сталин возавращается из ссылки - из "ледяного Тартара", пройдя нечто вроде обряда инициации и "переродившись"; Булгаков подчеркивает эту смену "онтологического статуса" (превращение реального человека в "миф") тем, что Сталин является одетый "в шинель и фуражку" - т.е. уже в том "скульптурном" облике, который станет известен всему миру через три десятилется (действие "Батума" завершается в 1903 г.). В последней картине пьесы перед нами уже, так сказать, не Сталин, а живой "образ Сталина", структурно подобный тому "образу Пушкина", о котором шла речь выше. Два этих имени - Пушкин и Сталин - оказались сопряжены в булгаковском творчестве в связи с двумя невеселыми юбилеями 30-х годов.