Статьи

Проблема реконструкции исторических фактов в литературном произведении

С.Ф. Дмитренко

Доклад на круглом столе "Художественная литература и историческая реальность" (Москва, РГГУ, 21 марта 1998 г.)

Вопрос об использовании историками литературных памятников как источников объективной информации возник, очевидно, так давно, что его научное рассмотрение потребовало бы значительных усилий. Поэтому я намеренно предельно суживаю его рамки, рассматривая проблему в контексте нашего культурного развития в течение последних ста пятидесяти-двухсот лет.

Как однажды заметил Лесков, позиция писателя отличается от позиции историка, стремящегося во что бы то ни стало отделить "тенденциозную ложь" от "строгой исторической правды" [См.: Фаресов А.И. Против течений: Н.С.Лесков... Спб, 1904. С. 166]. Писателю, художнику слова равно интересны и фальсификаторские ухищрения официозного летописца, и непроизвольный вымысел неграмотного крестьянина. Например, Лесков предложил редактору журнала "Исторический вестник" С.Н.Шубинскому (письмо от 20 ноября 1890 г.) очерк о разбойнике Худеяре, "по народным преданиям Орловской губернии", замечая: "Это будет<...>живо и интересно, как само по себе, так особенно при сравнении с тем, что наткал на народной основе такой почтенный ткач, как покойный Н.И.Костомаров" РГАЛИ, ф.275, оп.1, ед.хр.182, л.90.. И то, и другое для него - история нации, история развития общественного сознания в России. Художник "руководится" "не книжными доктринами множества ученых, а живыми соображениями и любовью к благородству в человеческой истории" [Устное высказывание Лескова, записанное А.И.Фаресовым. См.: Фаресов А.И. Против течений... Спб, 1904. С. 232], то есть имеет идеал этико-эстетический, устойчивый перед социально-политической конъюнктурой.

Лесков подразделял исторические источники на две группы: "печатанные источники" [Лесков Н.С. Собр.соч.: В 11 т. Т.Х.М.1958. С. 128. Далее ссылки в тексте с указанием тома и страницы] и "семейные предания", "простые, не подкрашенные подогретым заносчивостью патриотическим задором" (Х,104); "старые памяти" (Х,146). Именно в этой второй группе видит Лесков вместилище правдивых сведений о деятелях, "живших и свирепствовавших" "в век цензурного гнета и литературного безмолвия" (Х,146). "Карандашу казенного историка" противопоставлена "свободная рука правдивого и чуткого историка" (Х,137). Отдавая предпочтение художнику, Лесков, очевидно, имеет в виду его независимость от официально распространяющихся исторических концепций. Хорошо понимая, сколь велико давление времени, в частности, в образе государственных институтов, Лесков отдавал решительное предпочтение тому, что он называл "народные предания", "памяти", "апокрифы", "вымыслы" и т.п., различая здесь и "псевдоисторическую литературу", "баснословие" которой носило конъюнктурный характер [См., например, письмо С.Н.Шубинскому от 14 февраля 1887 г. // РГАЛИ, ф.275, оп.1, ед.хр.182, л.72] "Материал не строго достоверный, но любопытный по характеристике времени", - так однажды оценил он названные источники [Письмо С.Н.Шубинскому от 17 июля 1886 г. // РГАЛИ, ф.275, оп.1, ед.хр.182, л.49].

Собственно, эта точка зрения начала распространяться среди писателей еще в первой четверти ХIХ века. Ее актуализация принадлежит Н.М.Карамзину, который прозорливо использовал свой литературный опыт в позднейших исторических штудиях. В Предисловии к "Истории Государства Российского" он пишет о принципиальном значении для "новой", начинающейся "только с Петра Великого" истории России, "словесных преданий: мы слыхали от своих отцов и дедов о нем, о Екатерине I, Петре II, Анне, Елизавете многое, чего нет в книгах". [Карамзин Н.М. История Государства Российского. 4-ее изд. Т.1. СПб, 1833. С. XVIII].

Интуитивно писательский подход к реконструкции исторических событий, оценке фактов оказывался более плодотворным, нежели традиционные методы историков. Хорошо известна критика фактологии в романе Л.Н.Толстого "Война и мир" не только со стороны историков, но и участников наполеоновских войн и, прежде всего, Отечественной войны 1812 года. Среди скептиков были и писатели.

Так, П.А.Вяземский подчеркивал: "...в упомянутой книге трудно решить и даже догадываться, где кончается история и начинается роман, и обратно. Это переплетение, или, скорее, перепутывание, истории и романа, без сомнения, вредит первой и окончательно, перед судом здравой и беспристрастной критики, не возвышает достоинства последнего, то есть романа". [Вяземский П.А. Воспоминание о 1812 годе. // Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М. 1988. С. 281].

Вместе с тем этот, внешне достаточно основательный тезис, который, кажется, справедлив по отношению ко многим художественным произведениям на исторические темы, уже не выглядит столь бесспорным при конкретном анализе. Например, Вяземский резко выступает против толстовского изображения графа Ф.В.Ростопчина и, особенно, истории с гибелью купеческого сына Верещагина. "Нельзя так вольно и произвольно обращаться с историей и вносить свои догадки в число положительных указаний или истин" [Вяземский П.А. Воспоминание о 1812 годе... С.295], - пишет он.

Действительно, на первый взгляд, эту претензию подкрепляет свидетельство учителя толстовских школ и толстовского помощника Н.П.Петерсона. Он по просьбе писателя собрал для него "множество рассказов" о расправе с Верещагиным (свидетельств об этом событии, как известно, предостаточно), "газетных и других, так что пришлось поставить особый стол для всей этой литературы", Однако Толстой от чтения ее отказался, объяснив, что "в сумасшедшем доме встретил какого-то старика, очевидца этого события", рассказавшего ему, "как это происходило" [Петерсон Н.П. Из записок бывшего учителя. // О Толстоом: Международный толстовский альманах, составленный П.Сергеенко. М. 1909. С.261-262].

Однако этот, казалось бы, крайний субъективизм, проявленный писателем при отборе исторических источников, не помешал через несколько десятилетий признать именно научное значение сцены в "Войне и мире", изображающей смертоубийство Верещагина. В своем, неоднократно переиздававшемся исследовании "Внушение и его роль в общественной жизни" крупнейший русский психиатр академик В.М.Бехтерев, использовавший именно исторические источники, наряду с ними подробно разбирает как "яркий пример влияния внушения на толпу" названную сцену из романа. По оценке ученого, она, эта сцена "отличается поразительной художественной правдой". [Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни. З-е изд. СПб, 1908. С.166].

Если же возникнет возражение, что здесь-де речь идет вовсе не об исторической науке, придется поставить вопрос о том, относить ли к предметам исторического интереса социально-психологические аспекты деятельности человека и групп людей, особенности психического склада исторических личностей и т.п., или же пренебречь ими.

Двух ответов для современных историков, думается, здесь быть не может. Тем самым нельзя не отметить благотворное воздействие литературы на развитие методологии истории, на расширение ее базы, стимулирование пересмотра или, во всяком случае, критического рассмотрения уже существующих исторических концепций и интерпретаций.

Однако это только одна сторона вопроса. Литература не только использует исторические источники для достижения своих этико-эстетических целей. Достаточно часто литература оказывается источником исторических сведений, правда, специально таких целей перед собой не ставя и, во всяком случае, не оформляя их должным, научно корректным образом. Тем самым литературное произведение ХIХ-го или даже нашего века требует применения особого аналитического инструментария, что, правда, вознаграждается достаточно щедро.

Для примера обратимся к сюжету с "мертвым телом", ставшему в русской литературе XIX-го столетия едва ли не бродячим. Само это выражение восходит к Священному Писанию. В Книге Пророка Исаии читаем: "Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе..." (26,19). Здесь мертвое тело - плоть без души, понятие онтологически важное, но, естественно, что это выражение существовало и широко употреблялось также в обытовленном значении. Даль в своем Словаре приводит такие выражения как "упился до мертвого тела" (II, 319) и "Мертвым (мерзлым) телом хоть забор подпирай" (IV, 448).

Вместе с тем тот же Даль является автором рассказа "Мертвое тело" [Первая публикация: Русская беседа. 1857. Том 2. №6. Цикл "Картины из русского быта"], где эта тема приобретает уже другое значение. Коротко сюжет заключается в следующем. Нищий старик забрел в деревню, где попросился на ночлег к одной вдове. Здесь старик захворал и оказался при смерти.

"Мiр напал на нее и грыз ей голову безотходно, что-де умрет старик, беспременно умрет, суд наедет, и беда будет всем; что-де ты тогда делать станешь? А нам-то за что отвечать за дурость твою?

Прошел еще день, и мир решил, что старик умирает, но что ему никак нельзя дать умереть в деревне. Иные хотели, чтоб хозяйка вывезла его на распутье; но другие отвечали, что найдут труп, и дело будет еще хуже, отвезти бы дальше, на чужую межу..." [Цитаты по изданию: Даль В.И. Полн.собр.соч.: В 8 т. Т.2. М. 1995. С. 389-390].

В конце концов несчастная получает практический совет: "...ты заложи ночью дровни, навали старика заживо - не жив, все одно помирает - выезжай потихоньку под ярок да, благословясь, вывали его в реку: вот тебе и концы в воду, и все благополучно: не разорять же из-за тебя всю деревню; вода все смелет<...>ты в стороне: скажешь, что подвезла его до большой дороги, а он-де пошел, а куда и зачем девался, не могу знать".

Так вдова и сделала.

Однако у современного читателя эта мрачно-гротесковая "картина из русского быта" вызовет вполне определенные вопросы.

И первый из них: каковы причины страха крестьян - что криминального в том, если старый, больной человек умрет, находясь на постое в деревне?

В пояснениях к этому рассказу в одном из изданий сказано лишь, что "рассказ явно направлен против уродливого законодательства" [Даль В.И. (Казак Луганский). Повести. Рассказы. Очерки. Сказки. М.-Л. 1961. С. 14 (Л.П.Козлова)]. Но этого недостаточно. С другой стороны, любой более или менее внимательный читатель заметит, что сюжет с "мертвым телом" используется многими русскими писателями [К рассматриваемой нами проблематике косвенно относится и анонимное сочинение петровского времени. См.: Скрипиль М.О. Народная русская сказка в литературной обработке конца XVII-нач.XVIII в. ("Повесть о купце, купившем мертвое тело"). // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы. VIII. М.-Л. 1951. С.308-325]. Кроме Даля и раньше Даля его использовали В.Ф.Одоевский ("Сказка о мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем", 1833), М.Е.Салтыков-Щедрин ("Первый рассказ подьячего" в "Губернских очерках", 1856), а также Иван Никитин (стихотворение "Мертвое тело", 1858) [В примечаниях к нему (автор - Л.А.Плоткин) также мало конкретного: "В стихотворении использованы личные впечатления Никитина, который в бытность "дворником" не раз встречался с явлениями, подобными тем, о которых идет речь в произведении" (Никитин И.С. Сочинения. М. 1980. С. 668)], В.Слепцов ("Мертвое тело", 1866), Н.Успенский ("Следствие") и др.

Совокупность этих произведений с однотипной, по сути, коллизией требует установления ее общего источника и, очевидно, не литературного, а реально-исторического. И такой источник отыскивается в Полном собрании законов Российской Империи. Это Высочайше утвержденный Наказ чинам и служителям земской полиции от 3 июня 1837 года. В "Обязанностях земской полиции по предмету осмотра найденных мертвых тел и производства следствий об оных" говорится: "Когда найдено будет в поле, в лесу или же ином месте, мертвое тело, то сотский, осмотрев и заметив имеющиеся на оном знаки, доносит о том немедленно Становому Приставу; к телу же приставляет стражу из поселян, под надзором десятских, и велит его хранить в удобном и безопасном месте до приказания. Между тем он старается узнать, кто был умерший, и не подозревается ли кто в убийстве его, и о сем, по прибытии Станового Пристава, также ему доносит. В случае скоропостижной, или почему-либо иному возбуждено подозрение смерти, десятские доносят об оной сотскому, а сей последний Становому Приставу, оставляя тело под надежным осмотром" [Полное собрание законов Российской Империи. Том XII. Отделение первое. СПБ. 1838. С. 515 (§143). Здесь не рассматривается история формирования этого наказа, восходящая к Жалованной грамоте царя Бориса Годунова, подтвержденной Алексеем Михайловичем].

Источник злоупотреблений властей, о которых пишут беллетристы и поэты, содержится также в следующих параграфах вышеназванного наказа: "§63. Становой Пристав наблюдает, чтобы умершие скоропостижно, равно и мертвые тела, найденные на дорогах, в полях, лесах и при реках, не были погребаемы без его разрешения. Он обязан при всяком таковом случае исследовать: точно ли и от чего внезапная смерть последовала?" И далее: "§64. Если будут, по достоверным свидетельствам, признаны видимые и несомнительные причины смерти, как-то: поражение молниею, нечаянный ушиб, чрезмерное употребление крепких напитков, угар, утопление, самоубийство от известного уже помешательства ума и тому подобные, то Становой Пристав, удостоверясь в том чрез исследование, дозволяет предать тело земле. Но если напротив откроется сомнение или подозрение о постороннем насильственном действии, или же причины смерти не совсем ясны, то Пристав, прежде погребения трупа, требует присылки уездного врача" [Полное собрание законов Российской Империи. Том XII. Отделение первое. СПБ. 1838. С. 499] и т.д.

Таким образом, произведения на сюжет с "мертвым телом" в своей совокупности дают основания для постановки проблем, выходящих за сферы литературоведения, а именно: юридическая корректность данного установления и содержащиеся в нем начала, провоцирующие новые правонарушения и преступления; социологические аспекты применения наказа от 3 июня 1837 года; специфика правового сознания в русской крестьянской среде предреформенного времени и т.д.

Копия дела Козловского уездного суда, которую Пушкин, даже еще раз не переписывая в создаваемый текст, а лишь изменив фамилии и проведя правку в хронологии, сделал центральной частью Главы II Тома первого "Дубровского", конечно, представляет прямой интерес для историков (историков Тверского края, историков-правоведов, историков форм русского делового языка и т.п.). Но вместе с тем этот документ указывает на значимость и психологических аспектов, которые неизбежно возникают в связи с существованием любого документа.

В романе Федора Абрамова "Две зимы и три лета" воспроизводится исторический документ - "Обязательство на поставку государству в 1946 году мяса, молока, брынзы-сырца, яиц и кожевенного сырья". Бесспорно, его значение как текста невелико. Это "Обязательство..." наверняка сохранилось не только в соответствующих архивах - оно, возможно, имеет печатные воспроизведения, рассматривается в соответствующих исторических исследованиях, посвященных колхозам в СССР. Однако тот социально-психологический контекст, в котором "Обязательство..." дано в романе, требует критического пересмотра тех концепций аграрной политики КПСС, которые не могли не оказать отрицательного воздействия и на исследовательскую свободу историков, работавших в советское время.

Вообще советский период истории нашей страны, когда происходила тотальная фальсификация документов и фактов, не может быть научно осмыслен без анализа именно литературных памятников этого же времени. Так, наиболее правдивая история краснодонской антигитлеровской организации "Молодая гвардия" содержится не в исторических трудах, а в первой редакции романа А.А.Фадеева "Молодая гвардия". Работая по горячим следам, Фадеев, однако, смог установить многие реальные черты этой организации и, прежде всего, ее национально-патриотический, а отнюдь не большевистско-политический характер. Попросту говоря, молодые люди, как это было испокон веку, восстали не на защиту коммунистического режима, а против захватчиков, пришедших на их родную землю. Эта авторская концепция вызвала столь глубокое недовольство Сталина, что Фадееву пришлось, по сути, переписать роман, сделав из него всего-навсего очередную иллюстрацию известного непреложного тезиса о руководящей роли партии во всем и повсюду. Более того, переделка "Молодой гвардии" задала тон уже историческим, а не литературным исследованиям, посвященным этой организации.

Со школьных лет нам пытаются не дать возможности почувствовать именно этико-эстетическую силу литературного произведения, сводя его к отражению тех или иных общественных событий, социальных конфликтов, пресловутой "классовой морали" и т.д. и т.п. Между тем "Евгений Онегин" для Пушкина - отнюдь не "энциклопедия русской жизни", а "свободный роман". Главное создание Гоголя для него - не "Похождения Чичикова" (хотя сама по себе авантюра выбрана гениальная и для историков российской экономики эта "негоция" представляет значительный интерес), не только "Мертвые души" (историки этических учений также найдут здесь немало любопытного - наряду с "Выбранными местами из переписки с друзьями"). Книга Гоголя для ее автора - прежде всего "поэма" (чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на обложку, нарисованную им для первого издания).

История - переписывается.

Поэзия - нет.

Поэзия раз и навсегда закрепляет место того или иного факта в панораме эпохи, к которой он принадлежит. Подробности факта могут быть опущены или переданы неточно, но его смысл отражается в литературном произведении с удивительной верностью, которая при свободном историческом исследовании непременно получает подтверждение.

Приветствуя Николая Гнедича, переводившего "Илиаду", Пушкин писал ему (23 февраля 1825): "Я жду от Вас эпической поэмы. Тень Святослава скитается невоспетая, писали Вы мне когда-то. А Владимир? а Мстислав? а Донской? а Ермак? а Пожарский? История народа принадлежит поэту" (последняя фраза выделена мною - С.Д.).

Как понять, как истолковать эту фразу, бесспорно, не риторическую?

В русских сказках известна мертвая и живая вода. Мертвая вода необходима для того, чтобы тело погибшего богатыря срослось, чтобы раны на нем затянулись. Живая вода, в полном соответствии со своим названием, делает богатыря - вновь живым.

Завершу напоминанием об этой подробности нашего фольклора.