Статьи

И. Серман

ЗАГАДКА КРЫЛОВА
Доклад на научном заседании Сектора по изучению литературы XVIII века Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН.
(18 мая 2006, Санкт-Петербург)

В З-ем Лотмановском сборнике вновь поставлен вопрос, над разрешением которого трудится уже несколько поколений исследователей Крылова: «...как только речь заходит о бытовых чудачествах Крылова, ставшей притчей во языцех и основой множества исторических анекдотов, его образ начинает как бы двоиться. В контексте расхожих представлений о невоздержанности Крылова в еде неожиданным выглядит замечание Булгарина о том, что он был «разборчивым гастрономом»; известно также, что он любил лакомиться устрицами, хотя прилюдно демонстрировал страсть к обильной и тяжелой русской кухне <...> Из безобидных чудачеств и житейской мудрости и сложилась маска добродушного творца дидактических миниатюр. До сих пор не только в массовом сознании, но и в восприятии специалистов баснописец остается практически тем же «дедушкой» Крыловым, каким он виделся современникам. Непроницаемая литературность этого образа постепенно превратилась в подобие раковины, надежно защищающей своего хозяина и в то же время изолирующей его от внешнего мира»1. Удивительна теперь почти двухвековая устойчивость этого образа, над разгадкою которого трудились, хотя и без положительных результатов, поколения литераторов начиная с его современников.

Интересно проследить, когда сложилась всем известная репутация Крылова. В сорок лет он уже получил репутацию «чудака». Об этом писали не только недруги, но и друзья. В 1809 году Батюшков, любивший Крылова и восхищавшийся им, писал 1 ноября Гнедичу: «Крылов родился чудаком. Но этот человек-загадка и великая! ... Играть и не проигрываться, скупость уметь соединить с дарованиями, и редкими, ибо если б он более трудился, более занимался... Но я боюсь рассуждать, чтоб опять не завраться»2.

О том, что Крылов «чудак» и при этом «загадка», любили повторять многие его современники, и не только литературные противники, но и друзья. При этом следует повторить, что Крылов сам как бы «работал» над созданием образа чудака и ленивца. Oн охотно распространял о себе анекдотические рассказы и по мере возможности держался привычного и всем известного образа жизни. Вышеприведенные слова Батюшкова еще и потому могут показаться неожиданными, что именно в это время Крылов появился в новом виде как баснописец, то есть в 1808 — 1809 годах он усиленно работал над баснями и выпустил в 1809 году их первый сборник.

Как на фоне такой усиленной работы создавался образ Крылова - неряхи и обжоры? Кому принадлежит инициатива этого веселого мероприятия? Кому оно понадобилось? Естественно – возникает предположение, что это дело литературных врагов.
В дневнике Жихарева 10 февраля 1807 года записаны стихи Д.И. Хвостова о Крылове, в которых впервые изображен Крылов, ставший позднее стереотипным его образом:

Небритый и нечесаный,
Взвалившись на диван,
Как будто неотесанный
Лежит совсем разбросанный
Зоил Крылов Иван:
Объелся он иль пьян?3

Известны ли были эти стихи Хвостова Батюшкову, когда он писал свое «Видение на берегах Леты»? Возможно, что он их знал - об этом говорит очевидное сходство образа Крылова в «Видении на берегах Леты» и в стихах Хвостова:

Тут тень к Миносу подошла
Неряхой и в наряде странном,
В широком шлафроке издранном.
В пуху, с косматой головой,
С салфеткой, с книгой под рукой4.

В эпоху исповедей, записок, путешествий, когда рассказ о себе самом стал непременной принадлежностью большинства литературных жанров, в первую очередь прозаических, но не в меньшей степени и стихотворных, басни Крылова, вместо того, чтобы показать или хотя бы намекнуть на душевную жизнь автора, ее закрывали, прятали, таили5. Возможна и другая точка зрения на элементы исповедальности в это время. По мнению В.Э. Вацуро. «русская проза двадцатых и даже тридцатых годов - еще не психологическая проза». Душа человеческая, как утверждает исследователь, «еще частное дело, область эмпирического быта, еще не вызванная к жизни литературным сознанием»6. И все же Батюшков, вопреки мнению авторитетного исследователя, пишет Гнедичу пространные письма, в которых «исповедуется» в своих литературных, философско-исторических и иных увлечениях. То есть потребность разделить с другом заботы своего духа уже утвердилась если не в литературном сознании эпохи, то в сознании литераторов-поэтов.

Новое начало литературной деятельности Крылов осуществил в таком возрасте, когда, как правило, ее полагалось кончать. Характерно для возрастных критериев эпохи суждение Пушкина: «Ноты русской истории свидетельствуют обширную ученость Карамзина, приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно окончен, и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению»7. Как заметил В.Э. Вацуро об Измайлове в начале 1820-х годов, «в описываемое время ему было около сорока лет. Это была уже почти старость: в «”Притворной неверности”» Жандра и Грибоедова осмеивался “старый франт”, который пытается волочиться “с лишком в сорок лет”»8.

Карамзин «постригся в историки», как он сам говорил, в 1803 году, то есть на исходе четвертого десятка жизни. Его друг и единомышленник - Дмитриев закончил свою литературную деятельность в 1803 - 1805 годах, то есть на пятом десятке лет. Крылов сменил драматургию, так удачно им разработанную в 1805 - 1807 годах, на басенное творчество в 1808 году, то есть тогда, когда и Карамзин и Дмитриев из литературы ушли, а ему было около сорока! Это был не просто переход к другому жанру, это был решительный шаг в другую область литературы, со своими законами и традициями. Это был смелый шаг в другую эпоху.

В это время можно даже отметить некоторую нерешительность Крылова; так, в «Драматическом вестнике» он печатает басни и среди них рецензию на драму П.И. Сумарокова «Марфа Посадница», то есть как бы сохраняет свое отношение к театру, хотя и косвенное9 .

В числе его драматургических опытов, написанных на рубеже двух столетий, кроме «Подщипы», памфлетность которого очевидна, есть еще две комедии; о направленности их как будто не спорят: в «Пироге» видят, и вполне основательно, антисентименталистскую комедию, а в незаконченном «Лентяе» — антидворянскую сатиру. Как верно указал Фомичев, «в “Подщипе” Крылов показывает героев в их плотской сущности. Доминирующим мотивом пьесы является мотив обжорства и его последствий <...> Любое событие в восприятии действующих лиц соотносится именно с пищей»10.

В другой комедии, написанной в это же время, «в основе интриги лежат не какие-то чрезвычайные события или разоблачения, а обыкновенное и очень натуральное происшествие - слуги съели начинку пирога»11 . Вся комедия вертится вокруг наполовину съеденного пирога. Он в центре сценической интриги.

Незаконченная комедия «Лентяй» получила незаслуженно высокую оценку в монографии Коровина: «Лелеемая Лентулом лень обогащена новой гранью: она осознана социальной «болезнью», «недугом» дворянской молодежи, переживающей глубокий духовный кризис. Эта молодежь не приемлет мелкой суеты, связанной с поисками доходного местечка, удачной женитьбы, высокого покровительства. <...> В результате он отказывается от всякой деятельности. Крылов подметил «недуг», который затем поразит пушкинского Онегина»12. Увлеченный сомнительной аналогией с Онегиным, исследователь забыл, что «Лентул» просто спит все время и никакого протеста, никакого недовольства жизнью он не проявляет.

Интересно, что «Подщипа» вновь приобрела актуальность и почти злободневность в кругу читателей вольных рукописей. По воспоминаниям Свербеева, в салоне Пономаревой Гнедич «в другой раз по просьбе всех прочел» «остроумную комедию Крылова, которая тогда только что появилась в рукописи и, как переполненная злой иронией над правительством и высшим обществом, никогда не могла быть напечатана»13. Мемуарист ошибается, датируя «Подщипу» началом 1820-х годов. Как поясняет Вацуро, «Подщипа», написанная еще в павловское царствование, <...> была, конечно, запретным чтением; за нее однажды исключили из корпуса трех кадетов, однако, в 1816 - 1817 годах ее ставят на сцене петербургского театрального училища, и будущая знаменитость петербургской трагической сцены - В.А. Каратыгин - играет Трумфа»14 .

Чтение это происходило, возможно, в 1822 году, то есть тогда, когда «Трумф» со своей сатирой на фрунтоманию и шагистику вновь стал злободневным явлением, и, видимо, не без помощи автора, его мог получить, конечно, в рукописи, Гнедич.

Никчемные ссоры из-за недоеденного пирога или беспробудный сон Лентула - это еще безвредные слабости, хотя и достойные осмеяния. Позднее, в баснях, Крылов выступает строгим судьей человеческих слабостей, которые в его изображении превращаются в национальные пороки, в свойства, распространенные во всех сословиях русского общества, от «корней» до «листьев». Что вдохновляло Крылова так строго мерить наблюдаемую им жизнь? Откуда он брал критерий? Стоит задуматься над тем, что люди XVIII века не любили рассказывать о себе и своих впечатлениях в 1820-е или 1830-е годы. Возможно, что было небезопасно об этом говорить. В самом деле, Юсупов мог вспомнить только непристойный каламбур Фонвизина , хотя в его памяти могли жить и более острые, но потому нежелательные шутки его русских и французских знакомых. Ведь русская историческая, то есть придворная жизнь XVIII века содержала в себе множество соблазнительных эпизодов, о которых говорилось неохотно и вполголоса. На этом фоне характерно то увлечение, с которым Пушкин записывал рассказы Загряжской. Русский восемнадцатый век оставался закупоренным, и только в мемуарах иностранцев о нем возникала его история, ставшая по-настоящему доступной только во второй половине XIX века.

О скрытости людей XVIII века, об их отчужденности от новых поколений по собственным наблюдениям написал Герцен, которому пришлось жить близко с человеком XVIII века: «Прошлое столетие (имелся в виду XVIII век - И.С.) произвело удивительный кряж людей на Западе, особенно во Франции, со всеми слабостями ренегатства, со всеми силами Спарты и Рима. Эти Фоблазы и Регулы вместе отворили настежь двери революции и первые ринулись в нее, поспешно толкая друг друга, чтоб выйти в «окно» гильотины. < ... > В России люди, подвергнувшиеся влиянию этого мощного западного влияния, не вышли историческими людьми, а - людьми оригинальными»15.

О своем отце, который, по его убеждению, принадлежал к категории людей «оригинальных», Герцен писал, так объясняя его характер: «Когда он воспитывался, европейская цивилизация была еще так нова в России, что быть образованным значило быть наименее русским. <...> Он уважал, правда, Державина и Крылова; Державина за то, что написал оду на смерть его дяди, князя Мещерского, Крылова за то, что вместе с ним был секундантом на дуэли Н.Н. Бахметева. <...> Людей он презирал откровенно, открыто - всех, <...> он вперед был уверен, что всякий человек способен на все дурное, и если не делает, то или не имеет нужды, или случай не подходит...»16

Мне кажется, что все эти наблюдения мемуариста над людьми прошлого столетия имеют прямое отношение к Ивану Андреевичу и к тому, что казалось странностями его поведения и привычек. Убежденность отца Герцена в том, что «всякий человек способен на все дурное», представляет вариацию гельвецианского разумного эгоизма, а «Письмо о пользе страстей», написанное Крыловым в 1805 году, в смягченном виде высказывает то же представление о человеке, которое разделял отец Герцена, русский дворянин Яковлев, не литератор, но мыслящий человек:

И что тогда лишь люди стали жить,
Когда стал ум страстям людей служить17.

Одно случайное обстоятельство помогло Герцену хоть отчасти проникнуть в закрытые от него тайны молодости его отца. По приезде в Петербург Герцен неохотно должен был отвезти письмо отца Ольге Александровне Жеребцовой, сестре последнего фаворита Екатерины II - Зубова. Нудная, как предполагал Герцен, старуха оказалась женщиной удивительной судьбы и замечательного характера. Пересказывая Тьера, Герцен так излагает рассказ о молодости Жеребцовой: «Красавица собой, молодая вдова генерала, кажется, убитого во время войны, страстная и деятельная натура, избалованная положением, одаренная необыкновенным умом и мужским характером, она сделалась средоточием недовольных во время дикого и безумного царствования Павла. У нее собирались заговорщики, она подстрекала их. Через нее шли сношения с английским посольством. Полиция Павла заподозрила ее, наконец, и она, вовремя извещенная, может быть самим Паленом, успела уехать за границу»18. И далее Герцен судит о Жеребцовой, как о человеке XVIII века, как о современнице своего отца: «Странная оригинальная развалина другого века, окруженная выродившимся поколением на бесплодной и низкой почве петербургской придворной жизни, она чувствовала себя выше его и была права < ... >. Ее ошибка состояла не в презрении ничтожных людей, а в том, что она принимала произведения придворного огорода за все наше поколение»19.

Как отец Герцена, как Ольга Александровна Жеребцова, Иван Андреевич Крылов был человеком прошлой ушедшей эпохи, о которой не любили или не хотели вспоминать ее современники. Он попал в салон Оленина уже сложившимся человеком. А вся сложность его натуры, прикрытая анекдотическими подробностями, объяснялась тем, что он был человеком XVIII века, которому надо было найти свое место (не в смысле службы) и положение в новом и чужом ему, современнику французской революции, веке. Сохранились случайные отрывки из воспоминаний Крылова о своей литературно-журнальной деятельности. Быстров так рассказывает о появлении этого мемуарного воспоминания: «Однажды я принес к Ивану Андреевичу «Зрителя» и «Меркурия», в коих находились <...> статьи его. Иван Андреевич хорошо помнил свое прошедшее время, но захотел снова прочесть прежние свои сочинения в стихах и прозе. Между тем я обратил внимание его на стихи «К счастию»: «Иван Андреевич, за что вы пеняете на фортуну, когда она так милостива к вам?» - «Ах, мой милый, со мной был случай, о котором теперь смешно говорить; но тогда ... я скорбел и не раз плакал, как дитя ... Журналу не повезло: полиция и еще одно обстоятельство... да кто не был молод и не делал на своем веку проказ...»20

По-видимому, эти слова были сказаны где-то в начале 1830-х годов, то есть через несколько десятков лет, может быть через сорок лет... И это все, или почти все, что вспомнил Крылов о своей литературной молодости! Любопытно, что так же немногословен оказался Юсупов, когда Пушкин просил его вспомнить остроты Фонвизина.
Десять лет жизни Крылова с 1793 по 1803 год, когда он, в конце концов, переиздал «Почту духов», были полны различных обстоятельств, подчиняясь которым Крылов должен был надевать на себя личину или маску.
Нам известны только три, да и то чрезвычайно краткие, мемуарные высказывания Крылова в ответ на вопросы его молодого сослуживца Быстрова: «Помнится, мой милый, что раз поссорились мы с Рахмановым за то, какое название дать журналу... Пельский, кажется, помирил нас... Ну, Рахманов хорошо был учен: знал языки, историю, философию... Он давал нам материалы... После еще ближе сошелся я с Клушиным... Он был умный, услужливый человек... мы с ним много писали в тогдашних журналах...»21

В разговоре с Жихаревым Крылов тоже вспомнил Клушина: «Он точно был умен <...> и мы с ним были искренними друзьями до тех пор, покамест не пришло ему в голову сочинить оду на пожалование Андреевской ленты графу Кутайсову...» - «А там поссорились?» - «Нет, не поссорились, но я сделал ему некоторые замечания на счет цели, с какою эта ода была сочинена, и советовал ее не печатать из уважения к самому себе. Он обиделся и не мог простить мне моих замечаний до самой своей смерти случившейся года три назад»22.

Как сообщает «Сводный каталог русской книги XVIII века» (Дополнение. М.. 1975. С. 72.), «Ода на пожалование ордена св. апостола Андрея его сиятельству графу Ивану Павловичу Кутайсову» вышла в свет в 1800 году.

Репутация Кутайсова при Павле была достаточно известна, и потому ода в его честь должна была возмутить Крылова, в отличие от Клушина, не сделавшего в павловское время служебной карьеры.
Скрытность Крылова, его скупость в рассказах о своей литературной молодости, о целом десятилетии его жизни, требует объяснения. Если оно будет найдено, то может быть разъяснится и «загадка» Крылова, о которой с таким изумлением писал Батюшков, а за ним и почти все мемуаристы.

«Авторы воспоминаний нередко буквально повторяют одни и те же анекдоты, одними и теми же словами описывают характерные черты облика и поведения знаменитого баснописца. <...> Такое «однообразие» воспоминаний весьма характерно и многозначительно. Похоже, что речь идет не о живом человеке, изменчивом и многообразном, но о литературном персонаже или театральной роли»23.

Иногда Крылов прорывался сквозь привычную маску и высказывался откровенно и неожиданно. Сосед и собеседник Крылова, Гнедич, записал для себя, имея в виду Крылова: «Есть люди (и таков мой почтенный сосед), которые, не имея понятия об лучшем состоянии общества или правительства, с гордостью утверждают, что иначе и быть не может. Они согласны в том, убеждаясь очевидностями, что существующий порядок соединен с большим злом; но утешают себя мыслию, что другой порядок невозможен. Соседу моему вспоминал я того императора японского, который едва не умер со смеху, когда ему рассказывали об образе правления в Голландии. Но сосед остался непоколебим, как ирокезец, который понять не может, что можно было побеждать врагов, не жаря пленных»24. Этот разговор, может быть, и повторявшийся, вероятнее всего можно предположительно приурочить к середине 1820-х годов, так как сон Гнедича о Батюшкове, которым почти завершается «Записная книжка», имеет дату: «1827. Марта с 18 на 19-е».

Есть два эпизода в биографии Крылова, которые как будто противоречат его позиции в разговоре (или разговорах?) с Гнедичем.
О первом эпизоде я написал еще в статье 1938 года, но о нем почему-то не упоминал ни один из тех, кто писал после меня о Крылове. Привожу свой тогдашний текст: «Есть обстоятельства, которые в новом свете представляют отношение Крылова к декабризму, к деятельности тайных обществ. Биографы и исследователи крыловского творчества, увлеченные желанием доказать общественный индифферентизм его в пору зрелости, не обращали никакого внимания на следующий факт. В «Сыне Отечества» за 1819 г. ч. 53. XIV, стр. 90 помещено следующее извещение: «Общество взаимного обучения ... В заседании общества, бывшем 10 февраля, избраны на основании параграфа 8 устава большинством следующие члены управляющего комитета: ... помощники председателя: Ф.Н. Глинка и Н.И. Греч... Секретарь по иностранной переписке В.К. Кюхельбекер.

Следующие члены общества на основании параграфа 16 устава изъявили желание свое содействовать трудам комитета: ... гвардии капитаны: князь Сергей Петрович Трубецкой и Андрей Яковлевич Вакомут. Гвардии штабс-капитан Иван Григорьевич Бурцев, гвардии поручик Никита Михайлович Муравьев и колежский асессор Иван Андреевич Крылов»25. Далее в числе действительных членов-жертвователей указаны между прочими М.Н. Муравьев. А.М. Муравьев, К.А. Охотников, В.К. Кюхельбекер, В.А. Жуковский, П.И. Колошин и И.А. Крылов 25 р. единовременно («Сын Отечества». I. XV. 1819).
Не считаю нужным приводить какие-либо доказательства причастности «Общества взаимного обучения» к политической пропаганде среди солдат. Она известна, а степень участия Крылова в этой работе говорит о его причастности к делу политического просвещения солдат.

Хочу указать на еще одно незамеченное исследователями «декабристское» знакомство Крылова: сын его покровителя и начальника по Публичной библиотеке Оленина - Алексей Алексеевич Оленин, прапорщик Генерального штаба, член Союза Благоденствия. Таким образом, в салоне Олениных вполне возможна была вольнодумная струя.

Лобанов с явной неохотой сообщает в своей биографии Крылова следующий факт, который, кстати сказать, цензура долго не пропускала в печать: «В 14-е число, в день страшный и священный для России, поутру, ходя по залам императорской Публичной библиотеки и радуясь вместе с Иваном Андреевичем о благополучном воцарении императора Николая, вдруг слышим от прибежавших людей о тревоге, нарушившей столь священное торжество. Пораженные и изумленные такой нечаянностью, по естественному любопытству, отправились мы с Иваном Андреевичем на Исаакиевскую площадь. Видели государя на коне перед Преображенским полком, потом прошли по бульвару, взглянули издали на мятежников, и тут-то Иван Андреевич исчез. Вечером того дня, собравшись в доме А.Н. Оленина, мы передавали друг другу виденное и слышанное, каждый новый человек приносил какие-нибудь слухи и известия. Является Иван Андреевич. Подсевши к нему, я спрашиваю: «Где Вы были? - «Да вот я дошел до Исаакиевского моста, и мне крепко захотелось взглянуть на их рожи, я и пошел к Сенату и поравнялся с их толпою. Кого же я увидел? Кюхельбекера в военной шинели и с шпагой в руке. К счастью моему, он стоял ко мне профилем и не видел меня. Я тотчас назад ...» — «Ну, слава Богу! А ведь им легко было бы схватить Вас и силой втащить в их шайку». - «Да как не легко? А там поди после оправдывайся, а позору-то натерпелся бы»26.

Этот обмен репликами производит впечатление благонамеренной выдумки Лобанова. Дочь Оленина иначе излагает этот эпизод, по-видимому, со слов самого Крылова: «Крылов 14 декабря пошел на площадь к самым бунтовщикам, так что ему голоса из каре закричали: «Иван Андреевич, уходите, пожалуйста, скорей!». И когда он воротился в батюшкин дом, его спросили, зачем он туда зашел, он отвечал: «Хотел взглянуть, какие рожи у бунтовщиков ... Да, не хороши, нечего сказать»27.

Из сопоставления этих двух свидетельств становится очевидно, что Лобанов испугался, не дошел до площади, а Крылов смело дошел и увидел там своих хороших знакомых. И, конечно, не мог иначе о них высказаться, не хвалить же их было в доме Оленина ... О том, что Лобанов был заинтересованным свидетелем события 14 декабря 1825 года и последующего процесса, свидетельствует то, что в его архиве «сохранилась полная подборка вырезок из газет и других печатных изданий о деле 14 декабря - процессе над декабристами»28.

Поведение басенных персонажей у Крылова, как правило, определяется тем самым качеством, которое подозревал в каждом другой человек XVIII столетия - отец Герцена, когдатошный приятель Крылова. В основе отношений басенных персонажей лежит, как правило, обман, жульничество, корысть, неоправданная скупость или в такой же степени неоправданный расчет. Мир крыловских басен - это мир обмана, корысти или глупости. Последняя, с точки зрения Крылова, относится к неисправимым качествам человека и служит только подспорьем обманщикам.

В 1825 году в «Полярной звезде», декабристском альманахе, где были напечатаны такие басни Крылова, как «Крестьянин и Овца» (1823), «Мельник» и «Ворона» (1825), в статье Бестужева сказано явно и категорически: «его каждая басня – сатира, тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия» («Взгляд на старую и новую словесность в России». «Полярная звезда на 1823 год»).
В сатирической направленности и была поэтическая новизна, которую ни за что не хотел признать Вяземский и разделявшие его взгляды члены «Арзамаса». Нам могут возразить: ведь не в каждой басне могли современники увидеть политическую сатиру, которую легко можно было увидеть, например, в басне «Мот и ласточка», где «северная глушь» и «морозы» в декабре 1818 года намекали на несбывшиеся надежды, порожденные весенней речью Александра I в польском сейме.
В басне «Воспитание льва» в издании 1819 года Крылов хотел было поместить следующие строки:

А ложь в устах царя гнусна
И должен слово царь хранить ненарушимо29.

Эта редакция была отброшена автором с такой припиской - «не нужно». По-видимому, самому Крылову эти строки показались нецензурными по своей откровенности.
Есть у Крылова басня «Два мужика», сюжет которой полон горькой иронии: оба ее «герои» сами виноваты в своих несчастиях, но в басне есть авторское заключение, которое подымает рассказанную в ней, как будто банальную, историю на общечеловеческий уровень. Оба пострадавших жалуются на Бога, в котором видят виновника своих бед: «Бог посетил меня», — говорит Фаддей. «И на меня прогневался, знать, Бог»,- говорит Егор. А «сват Степан», которому жалуются оба (и погорелец, и калека) видит в их несчастиях «не чудо», а следствие их собственной неосторожности, собственного нерадения, собственной глупости - в конечном счете.

Некоторые басни Крылова при более внимательном учете обстоятельств, сопровождающих их появление, позволяют понять истинные убеждения баснописца, как бы лишенного интереса к литературной злобе дня.

В обстоятельном исследовании В.Э. Вацуро прослежена отечественная полемика вокруг пушкинского «К вельможе», полемика, в которой оказались союзниками Полевой, Булгарин и Надеждин: «Бурные споры о послании «К вельможе» начали затихать в русской критике после 1831 года. Перепечатанное в «Стихотворениях» 1832 г., оно уже не вызвало столь живого обсуждения <...>. Ф. Булгарин в 1833 г., возражая недавним (в том числе, очевидно, и своим собственным) суждениям о «падении таланта» Пушкина, замечал, однако: «Правда, что надобна была сильная вера в сие дарование, чтоб не усомниться в его упадке после такой пьесы, какова, например, «Послание к князю Юсупову»30.

В 1833 году, то есть когда еще появлялись в критике отголоски полемики по поводу пушкинского послания, Крылов, как я предполагаю, захотел высказать и свою реплику в споре не столько о послании, сколько о его адресате — Юсупове. В полемических статьях и фельетонах Пушкина обвиняли в поэтическом низкопоклонстве перед совершенно недостойным человеком, погрязшем в старческом разврате. Крылов, который был, конечно, в курсе полемики, высказал в басне «Вельможа» свое мнение об адресате послания, конечно, не буквально, а обобщенно. Зная, что Юсупов как сенатор, главноначальствующий Оружейной палатой и театральными делами, очень мало занимался всеми своими обязанностями, Крылов следовал не столько Пушкину, сколько Державину в его оде «Вельможа». Державин издевается над вельможей, который только роскошествует, в то время как его должность требует от него полезной деятельности. Ода Державина - сатирическая, и он некоторое время скрывал свое авторство. Крыловская басня о вельможе построена на том тезисе, что бездеятельность вельможи может быть только полезна, а попытка что-либо делать будет пагубна. Адский судья так положительно оценивает бездеятельность покойного вельможи:

Не знаешь дела ты никак.
Не видишь, разве, ты? Покойник - был дурак!
Что, если бы с такою властью
Взялся он за дела, к несчастью?
Ведь погубил бы целый край!..
И ты б там слез не обобрался!
Затем-то и попал он в рай.
Что за дела не принимался31.

В сущности, Крылов в споре вокруг послания принял сторону Пушкина, упростив ситуацию, но прославив вельможу именно за бездействие. Крылов посмотрел на вельможу с точки зрения тех, кто от него зависел и кто ему подчинялся, то есть остался верен «корням» в своем отношении к «листьям», вернее, к той точке зрения, с которой у него в баснях решались социальные отношения. В свое время, разбирая басню «Откупщик и сапожник», я писал: «Крылов основывает свое изображение морального пафоса поведения басенных персонажей на твердой почве исторически сложившихся социальных отношений. Для него противоположность богатства и бедности есть непреложный закон в данных, конкретных условиях русской жизни, и он <...> показывает этико-психологические следствия этого порядка»32. Так и в басне «Вельможа» привычная бездеятельность богача - вельможи оказывается благодеянием для его всевозможных клиентов и просителей. Именно с их точки зрения бездельник-вельможа заслуживает посмертной награды, а не наказания.

Острота социальной сатиры этой басни привела к длительной ее проволочке в цензуре и к необходимости для Крылова получить не больше не меньше как царское разрешение ее печатать. Для этого понадобилось прямое обращение поэта к царю на костюмированном балу в 1836 году33.
Эта басня заставляет посмотреть внимательнее на прочность связей Крылова с XVIII веком и с его поэзией. Если как человек Крылов скрывал свои социально-идеологические связи с пережитыми им двумя последними десятилетиями XVIII века, то как поэт-баснописец он свободен в своих отношениях с поэтической сатирой Державина и следовал ей, превращая, как понимали современники, каждую басню в сатиру, иногда остро политическую.

  1. Лямина, Н. Самовер. Поэт на балу // Лотмановский сборник. М., 2004. С. 158 - 159.
  2. Батюшков К.Н. Сочинения в двух томах. М., 1989. Т. 2. С. 108.
  3. Жихарев С.П. Записки современника. Л., 1989. Т. 2. С. 129 - 130.
  4. Батюшков. Сочинения. Т. 1. С. 67
  5. Серман И.З. Крылов - баснописец // Иван Андреевич Крылов. Проблемы творчества. Л., 1975. С. 223.
  6. Вацуро В.Э. С. Д. П. Из истории литературного быта Пушкинской эпохи. М., 1989. С. 39.
  7. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. М. -Л., 1949. Т. 8. С. 67.
  8. Вацуро. С. 39.
  9. Альтшуллер М.Г. Крылов в литературных объединениях 1800 - 1810-х годов // Иван Андреевич Крылов. С. 154.
  10. Фомичев С.А. Драматургия Крылова начала XIX века // Иван Андреевич Крылов. С. 133.
  11. Коровин В. Поэт и мудрец. М., 1996. С. 229.
  12. Там же. С. 233.
  13. Записки Дмитрия Николаевича Свербеева. М., 1899. Т. I. С. 228.
  14. Вацуро. Из истории литературного быта. С. 29 – 30.
  15. Герцен А.И. Былое и думы. Л.. 1946. С. 45-46.
  16. Там же.
  17. Крылов И.А. Полное собрание сочинений. М., 1946. Т. III. С. 308.
  18. Герцен А.И. Былое и думы. С. 235.
  19. Там же.
  20. И.А. Крылов в воспоминаниях современников. М., 1982. С. 237
  21. Там же. С. 236.
  22. Там же. С. 114.
  23. А.М. Гордин, М.А. Гордин. Крылов: реальность и легенда // И.А. Крылов в воспоминаниях современников. С. 24.
  24. Тиханов П. Николай Иванович Гнедич. СПб., 1884. С. 56 – 57.
  25. Серман И. Басни Крылова и общественное движение его времени // Ученые записки ЛГУ. № 33. Л., 1939. С. 102.
  26. Крылов в воспоминаниях современников. С.72 – 71.
  27. Там же. С. 146.
  28. Эйдельман Н. Статьи о Пушкине. М., 2000. С.77.
  29. Крылов И. А. Басни. М. - Л., 1956. С. 377
  30. Цит. по: Вацуро В.Э. «К вельможе» // Вацуро В.Э. Пушкинская пора. СПб., 2000. С. 182-183.
  31. Крылов. Басни. С. 252.
  32. Серман И.З. Иван Андреевич Крылов. С. 262.
  33. Крылов в воспоминаниях современников. С. 367-368